Часть 9

Больно, очень больно. Оминис Мракс вновь стоит передо мной, но на этот раз он предстает в чудном бархатном плаще. Зеленый, почти болотный цвет. Я машинально тяну руку к ткани, завороженная этим видом. Оминис лишь усмехается и перехватывает мою руку, крепко сжимая её. Мне все еще больно, но тепло его руки, кажется, распространяется по всему моему телу. Молочные глаза смотрят прямо на меня, как будто видят. Щелчок — и я тону в них, уходя на самое дно. А затем все темнеет. — Гермиона? — голос Минервы режет уши. Громко, громко, опять больно.  Я с силой сжимаю глаза и челюсти, не в силах прикрыть уши. Руки словно налились свинцом и не хотят подниматься. Пальцами нащупываю мягкую ткань подо мной. Вестибулярный аппарат приходит в норму, подсказывая мне, что я лежу. Лежу в кровати, осмелюсь предположить. Минерва молчит, и я решаюсь чуть приоткрыть глаза, впитывая боль бытия мелкими глотками. Светло, свет бьет в глаза, больно. — Мисс Грейнджер, я бы посоветовал вам проморгаться, говорят, отлично помогает в таких случаях, — тихий и ехидный голос откуда-то слева. Открываю глаза, усиленно моргаю и поворачиваю голову — на большее моё тело пока не способно. Я и правда лежу на кровати. На больничной. Оминис Мракс сидит на стуле рядом со мной и крепко держит мою руку, так, что это ощущение стало привычным и я не обратила внимания. Казалось, что он только что пришел с бала Гринграссов, где мы были вчера? Пару дней назад? Я не помню, когда. Да и в целом, было бы славно знать, какое сегодня число.  Медленный поворот головы вправо. Первый раз вижу заплаканную Минерву. Но за пеленой слез и покрасневшими веками вижу разъяренный взгляд. Женщина-кошка снова с нами. На что же моя наставница так злится? Я испортила интервью? — Минерва, что произошло? — мой голос вновь напоминает воронье карканье. Каждый раз, когда я долго молчу, потом приходится хрипеть. Макгонагалл бьет кулаком по железной перегородке моей кровати. — Эти мерзкие стервятники! Алчные псы! — она трясет голову, почти рыча на меня и Оминиса. Что ж, речь явно о ком-то другом. Мракс отпускает мою руку и почти смеется: — Простите, что влезаю, но ваш комментарий не слишком содержателен, сударыня. — Оминис, — усилием воли я вновь поворачиваю голову к нему. — Ты знаешь? Он лишь вздыхает, прикрывая молочные глаза. На бледном лице залегли глубокие мешки, волосы по-прежнему уложены огромным количеством лака, но несмотря на это взъерошены.  — Если бы ты могла выиграть свои Игры прячась, ты бы это на это пошла?  — Мистер Мракс! — возмущенно кудахчет Минерва и обходит кровать, намереваясь выгнать моего посетителя.  Мы с Оминисом пересекаемся взглядами и на секунду мне правда кажется, что он не просто смотрит, но видит. К сожалению, у меня было мало времени для рефлексии его резких слов на балу. Однако что-то приходит мне на ум. Ромильда сказала, что он пацифист. Наверное, он хочет понять, кто я на самом деле такая — счастливая случайность или хладнокровная убийца, ожидавшая своего часа в далеком Дистрикте. — Да, — говорю я твердо и четко, вновь сжимая его руку. — Я бы многое отдала за такую возможность. Он мне верит, это видно по слегка дрожащим губам и легкому сжатию руки в ответ. Минерва поднимает Оминиса за плечо, цепко и твердо, как будто он не молодой мужчина, а нашкодивший ученик. Я перетягиваю его руку, заставляя Мракса плюхнуться обратно на стул. Затем киваю на дверь. Кивок выходит вялым, но это уже лучше, чем ничего. — Нам надо поговорить. Минерва ловит мой непреклонный взгляд и идет закрывать дверь. Оминис поправляет свой костюм и приглаживает волосы. Светлые, но скорее русые, не сравнятся с платиной Драко. Драко. Драко? Интервью. Почему это сочетание вызывает во мне чувство стыда. Одновременно происходят две вещи — Минерва с тихим хлопком закрывает дверь, а я вдруг вспоминаю, что было на интервью. Воспоминания накрывают меня лавиной, одно за другим, холодное, карающее, тяжело дышать.  Теодор Нотт напоил меня чем-то одурманивающим, а затем поцеловал на глазах у всей страны. У нас с Драко мало что было, и все-таки я начинаю реветь, второй или третий раз в своей жизни. Все тело дрожит и дергается, губы трясутся, нельзя попросить о помощи. Запах мыла окутывает меня, когда Оминис Мракс придвигается ближе и почти обнимает мои трясущиеся плечи. — Гермиона, мне так жаль, — тихий проникновенный шепот заставляет слезы бежать еще быстрее. Даже назвал меня по имени, значит, все и правда плохо. Минерва подходит ко мне с другой стороны и по-матерински гладит мои волосы. Слезы пропитывают белое одеяло и белую больничную робу. Какое-то время мы втроем просто замираем, переживая всю горечь момента — и я верю, что они также искренне это переживают. Кажется, молочные глаза пару раз смаргивают непрошенные слезы.  — Есть такая известная распорядительница Игр — Долорес Амбридж, — вдруг тихо говорит Оминис, отодвигаясь от меня. — Она заведует не самими Играми, а скорее победителями и из дальнейшими судьбами. — Что это значит? — вопрос глупый, но я все-таки его задаю. Мозг отказывается работать, поэтому связь между интервью и Амбридж самой не удается найти. Оминис выпрямляется, синяки под его глазами становятся еще глубже. Он молча протягивает мне тканевый платок из нагрудного кармана — с благодарностью его принимаю. Прохладная ткань приятно холодит распухшее лицо и от нее исходит приятный запах мяты, соли и табака. Мне сразу представляется его наставник, Сэллоу, дымящий трубкой так, что запах пропитывает все вокруг. Минерва молчит, продолжая гладить меня по голове. — Теодор Нотт — первый в истории победитель из Четвертого, поэтому Амбридж с удовольствием взяла над ним «менторство», появившись уже после Игр. Я не знаю, насколько они близки, но… — Эта жаба решила создать роман между победителями для продвижения идей Капитолия, — взрывается Минерва, отпуская мои волосы и цепляясь руками за края кровати. — А в качестве жертв выбрала своего подопытного и «юную, еще свежую в умах людей» победительницу! Голос женщины искажается, словно она кого-то пародирует. Черные волосы с сединой выбиваются из всегда аккуратного пучка, лицо краснеет. Оминис молча кивает, как будто подтверждая все ее слова.  — Боюсь, Капитолий не оставит тебя в покое, пока не получит все возможные подробности вашего псевдоромана, — Мракс вновь сжимает мою ладонь, но я вырываю ее. Прикосновение, больно. Противно. Минерва начинает говорить что-то про опровержение, личное интервью, но никто уже не слушает.  Я тупо смотрю на свои руки, бледные, слегка трясущиеся после истерики. Роман между победителями. Тео знал, он меня и поцеловал. Но зачем он пил из той же бутылки? Отвести подозрения в случае чего? Или ему стало жаль свою партнершу? А если просто не мог вынести на трезвую голову поцелуй с убогой из Двенадцатого? Холодными пальцами касаюсь своих губ. Мой первый поцелуй. Лживый, навязанный, заснятый на тысячу камер во всех подробностях. Из горла вырывается крик, который замечаю не сразу, а заметив — кричу еще громче. Руки помимо воли начинают колотить по всему, что есть вокруг. Снова начинаю плакать, и в палату врываются врачи, нажимая какие-то кнопки у моей кровати. Через минуту я отключаюсь.