Часть 5: Начало жатвы

Я почти уже надел тапки, собираясь высунуться в подъезд, как вдруг тишину расколол женский крик — громкий, пронзительный и короткий, будто вырвался изо рта против воли. Его эхо со стуком отозвалось в стенах дома, заставив меня вздрогнуть так сильно, что сердце пропустило удар. Крик оборвался, и тут же раздался жуткий треск бьющегося стекла. Казалось, что звук доносится почти из-под самой квартиры, где-то внизу или на лестничной площадке этажом ниже. Внутри мгновенно сжался холодный ком ужаса. — Анна? — сорвалось с моих губ, но голос дрогнул и вышел тихим шёпотом. Затем наступила гробовая тишина. Звенящая, оглушающая. Ни одного вскрика, ни шагов, ни звуков возни — словно дом затаил дыхание, переваривая это страшное событие. Внутри меня всё бушевало, нервное напряжение возросло в разы: секунду назад я готовился выйти и поговорить, а теперь каждую клетку моего тела пронзала мысль: «Опасность близко. Очень близко». Я стоял в коридоре, лицо горело от паники, а ноги не слушались — то ли бежать, то ли вернуться в комнату и запереться изо всех сил. В голову ударил адреналин: я сразу представил всё самое страшное. Может, кто-то (или что-то) напало на соседку. Или кто-то попытался проникнуть в чужую квартиру. И возможно, это связано с тем, что происходило у моих окон. Скрипнув зубами от растерянности, я сделал шаг к входной двери, протянул дрожащую руку к глазку. Но глупо надеяться, что через крохотную линзу увижу, что творится где-то на лестничной площадке внизу или у соседей. Ничего не различив, только смутные тени и блеклый коридорный свет, я услышал гулкое эхо за дверью — будто лёгкий толчок или хлопок внизу. — Господи… — прошептал я, растерянно хватаясь за ручку двери. Стояла ли там Анна? Или это вовсе другой житель дома? Мгновения текли как патока, и с каждой секундой я понимал, что, если кто-то и звал на помощь, я упускаю возможность помочь. Но страх был сильнее. Он сковывал мои движения, лишал воли. В памяти всплыли кадры из ужастиков: герой выходит в коридор, и всё заканчивается плохо. Но реальность казалась ещё жёстче — ведь если всё это не иллюзия, то любой промедление может стоить кому-то жизни. Набравшись храбрости (или безумия), я провернул замок и слегка приоткрыл дверь, чтобы прислушаться. В нос ударил знакомый запах дешёвых моющих средств, которыми обычно обрабатывают пол в подъезде. Но никаких криков больше не было. Ни шагов, ни рыданий, ни шёпота — лишь пустая, словно вымершая лестничная клетка. Я нащупал выключатель в коридоре и нажал: лампа наверху мигнула, и жёлтый свет наполнил площадку, но не принёс облегчения. Гулкое эхо собственного дыхания отразилось от стен. Собрав всю решимость, я медленно вышел за порог, оставляя дверь приоткрытой. И тут же увидел, что одно из окон, которое выходило в пролет между этажами, действительно было разбито: повсюду валялись осколки, а холодный ночной воздух задувал внутрь подъезда. Оконная рама словно была выбита изнутри наружу или наоборот — я не мог понять. Тонкие завывания ветра казались зловещим стоном. Пустота лестничного пролёта пугала куда сильнее любого скрипа: внизу с пятого на четвёртый этаж тянулась густая темнота. Если кто-то бежал вверх или вниз, звуки шагов уже стихли. — Анна? — повторил я чуть громче, глядя в пустоту. Ответом мне была лишь мёртвая тишина и шорох ветра в сбитых стекольных осколках. В этот момент у меня захолонуло сердце: отчётливо ощутил, что за мной кто-то наблюдает. Не со стороны квартиры, а будто снизу, из мрака под лестницей. Но глаза отказывались различать, есть ли там хоть какие-то силуэты. Страх наливался в груди, словно тяжёлый свинец. Я стоял, не зная, что делать дальше. Звать ли на помощь, бежать ли назад в квартиру и вызвать полицию? Или рискнуть спуститься и проверить, что случилось с тем, кто закричал? Каждая секунда несла в себе неясную угрозу, а я понимал лишь одно: эта ночь явно не отпустит меня без новых кошмаров. А тот жуткий женский крик и разбитое окно — возможно, лишь начало чего-то куда более страшного, чем я могу представить. Я продолжал стоять на площадке, сжимая кулаки до побелевших костяшек, когда заметил, что лампочка, обычно освещавшая лестничный пролет, была разбита. Осколки стекла едва поблёскивали у основания стены, а тусклые лучи уличного фонаря, пробивавшиеся сквозь разбитое окно, освещали всё только клочьями света. В этом сумрачном полумраке очертания вокруг выглядели ещё более искаженными. Сердце будто сигнализировало тревогу: каждый удар отзывался в висках. Я сделал осторожный шаг вперёд, чувствуя под ногами скрип осколков. Подошва тапка сместила несколько маленьких кусочков, и те жалобно зашуршали, отправляясь куда-то в угол. Внезапно я понял, что дверь одной из соседских квартир — должна быть Аннина или той, что рядом, — приоткрыта. Щель казалась ненатурально широкой, словно в неё что-то вломилось или кто-то выбегал в спешке. В проёме не было видно ни души, лишь мрак. Но мой взгляд зацепился за нечто чёрное, что пятном расползалось по порогу — в слабом лунном или фонарном освещении сложно было разобрать цвет, но оно выглядело чересчур густым и блестящим. Я сделал ещё один шаг и почувствовал едва уловимый запах — тёплый, даже немного сладковатый. В груди стало тяжело, как будто лёгкие отказались полностью дышать. Мозг сам подсказал ответ, от которого меня обуял озноб: возможно, это кровь. Сомнений становилось меньше, а ужаса — всё больше. Я закусил губу и рефлекторно отступил на полшага, не уверенный, хочу ли я убедиться в том, что мои догадки верны. Нет ничего страшнее, чем осознавать, что кошмар, с которым ты столкнулся, может оказаться до ужаса реальным. — Эй, есть кто живой? — выдавил я из себя, понимая, что голос звучит надтреснуто и слабовато. Но в ответ — ни звука. Только шорох ветра и еле слышные скрипы, которые доносились то ли из сломанной рамы, то ли из пустой квартиры. Я всматривался в распахнутую дверь, пытаясь разглядеть хоть какую-то фигуру, но вместо этого взгляд вновь падал на тёмную лужу у порога, от которой веяло теплом и тревожным, медным запахом. В голове тут же возникли вопросы: где та, чей голос так жутко прозвучал минутой ранее? Почему дверь открыта? И, главное, где само существо — или человек, — способное разбить окно, вырубить свет и оставить после себя столь зловещую картину? Кажется, страх почти парализовал меня. Я сжался, чувствуя, как кожей бегут мурашки, а горло непрестанно сжимается. Но понимал, что не могу просто развернуться и уйти. Как бы жутко ни было, надо убедиться, не нужна ли кому-то помощь. И при этом внутри всё кричало, что там, за дверью, может таиться нечто намного худшее, чем я могу вообразить. Глубоко вздохнув, я сделал ещё один короткий шаг вперёд. Под ногами снова жалобно захрустели осколки лампочки. Каждый их звук отдавался во мне, как удар пульса: тук-тук, тук-тук — и, клянусь, казалось, будто эти крошечные стеклянные обломки стучат в унисон с моим сердцем, предвещая, что покой этой ночи окончательно разбит. В тусклом свете уличных фонарей, проникавшем сквозь разбитое окно, я стоял, чувствуя, как в ушах монотонно пульсирует кровь. Сердце колотилось так громко, что я едва улавливал собственное дыхание. Постепенно глаза привыкали к полумраку: очертания в распахнутой квартире начинали обретать жуткую резкость. Я медленно сделал ещё шаг внутрь и вдруг замер, когда понял, что эта чёрная, тёплая лужа на полу — лишь начало кошмара. В нескольких шагах от порога, частично накрытая расстёгнутым халатом, лежала женщина. Её кожа в полумраке казалась мелового цвета, изуродованное лицо было искажено в гримасе застывшего ужаса. Глаза остаются открытыми, безжизненными, как у сломанной куклы, а из уголка губ тянулась тонкая, уже свернувшаяся тёмная струйка. Первым, что меня по-настоящему шокировало, был вид грудной клетки: ткань халата пропиталась кровью так глубоко, что ткань потемнела и словно липла к телу, но в одном месте зиял рваный разрез, торчали обнажённые ребра, обтянутые маслянисто-красной субстанцией. В окровавленных пятнах у самой шеи отчётливо виднелись маленькие осколки стекла, будто вонзившиеся прямо в плоть. Казалось, каждая кость отдавалась в зловещих бликах влажного месива, которое когда-то было человеческими тканями. Воздух в квартире пропитался сладковато-медным запахом, от которого у меня моментально скрутило желудок. Было такое чувство, словно в нос одновременно ударили ржавчина и тухлый мясной сок, приправленные чем-то ещё более мерзким. Эта смесь казалась настолько густой и навязчивой, что я поймал себя на том, что судорожно сглатываю, стараясь не вытошниться прямо на месте. Пол вокруг тела был обильно залит этой чёрной, в некоторых местах уже густеющей кровью. Она ложилась липкой лужей, растекаясь пятном с неровными краями, будто кто-то грубо разлил краску по дешёвому линолеуму. Внутри лужи можно было разглядеть отдельные влажные пряди волос и клочки ткани — возможно, остатков халата или пледа, на который женщина опиралась перед смертью. От ужаса я не сразу понял, что рот женщины был приоткрыт, а губы надорваны, как если бы она кричала до последнего, срывая голос. Зубы поблёскивали неестественным белым оттенком на фоне багровых потёков. С каждым мгновением детали проступали всё отчётливее, и в голове у меня громко звенел один вопрос: «Кто мог так её… растерзать?» Я прикрыл рот рукой, чтобы не вырвать наружу всё, что у меня было в желудке. Казалось, даже стены квартиры пропитаны этим невыносимо тёплым, удушающим запахом смерти. На мгновение у меня потемнело в глазах, и я был вынужден уцепиться за дверной косяк, чтобы не потерять равновесие. Сквозь пелену паники проскользнула мысль: «Это могла быть Анна… или другая соседка…» Но, чем дольше я смотрел на изувеченное тело, тем отчётливее понимал, что не узнаю в нём знакомых черт. И всё же осознание того, что это реальный человек, который лежит теперь передо мной в отвратительно жестокой, безжизненной позе, заставляло меня содрогаться от волны сырого, животного страха. Перед глазами словно мелькали отрывки из дурного сна: тёплая чёрная лужа, изломанная фигура, огромные чёрно-багровые пятна… Будто кто-то пытался вырвать из тела этой несчастной не только жизнь, но и само понятие человеческого облика. В животе закрутило с новой силой, и я понял, что ещё мгновение — и меня вырвет прямо на пол. Пошатнувшись, я отпрянул, стараясь не наступить на мерзкую кровавую жижу. Голова кружилась, к горлу подступала тошнота, а в груди, как молотом, стучал панический ужас. Но я должен был уяснить одно: что бы ни причинило такой ужас женщине, оно может всё ещё быть рядом. И я, вместо того чтобы звать на помощь, стою тут, скрючившись в судорогах. Собрав остатки воли, я попятился к двери. Перед глазами стояла эта картина в мельчайших подробностях. Казалось, она навсегда запечатлелась в моём сознании, лишая способности здраво мыслить. И всё же мне нужно было понять, как теперь позвать на помощь, не став следующей жертвой этой неведомой, кровавой бойни. Не помню, как у меня хватило сил сориентироваться, но паника и отвращение оказались столь мощными, что мозг сработал автоматически. Я бросился назад, к лестничной площадке, стараясь не смотреть на то, что лежит у меня под ногами. Задыхаясь и с трудом подавляя приступ рвоты, я выскочил за порог и рывком захлопнул за собой дверцу квартиры — ту, что была распахнута настежь и теперь таила за собой кровавую бойню. Оказавшись на площадке, я понял, что руки дрожат так, что я не могу нормально нащупать перила. Сердце бешено колотилось, словно пыталось прорваться сквозь грудь. Вместо того чтобы осмотреться или звать кого-то на помощь, я, движимый животным страхом, рванул наверх, к своей двери, и буквально влетел в квартиру, чуть не сломав ключ в замке. — Чёрт… чёрт… чёрт… — повторял я бессвязно, в панике дёргая за ручку, пока замок не щёлкнул. Только после этого осознал, что стою уже в своей прихожей, запертый изнутри. Дверь. Запереть! Я бросился к цепочке и защёлкнул её тоже, чтобы хотя бы ненадолго почувствовать себя «в безопасности». Но в груди билась истерика: я понимал, что в нынешней ситуации эта тонкая металлическая цепочка может не спасти, если «оно» захочет попасть внутрь. — Надо вызывать полицию, — прошептал я сам себе. Телефон, да! Я лихорадочно начал рыться в карманах. Смартфон выскользнул из рук и громко стукнулся об пол. Чуть не сломав экран, я поднял его, с усилием разблокировал и вызвал «112». В голове звенело, дыхание рвалось из груди неровными рывками. Гудок показался бесконечно долгим. Наконец, раздался сухой женский голос: — Служба спасения, что у вас случилось? — У нас… в подъезде… — я умолк на миг, пытаясь собрать мысли и не сорваться в крик. — Тут… труп, окровавленная… Нужно… срочно… Никогда прежде я не говорил такую фразу вслух. До сих пор находился в каком-то ступоре, словно разум отказывался до конца поверить в реальность происходящего. — Назовите адрес, — голос на линии был ровный, как будто всё это стандартная процедура. Я машинально продиктовал адрес, прокручивая в уме, что нужно уточнить. — Что за труп? Нападение, убийство? Есть ли угроза для вас? Я не знал, как ответить. Угроза? Если бы она была где-то снаружи — хорошо, но мне казалось, что весь дом пропитан страхом, а тот, кто (или что) совершил эту резню, может оказаться хоть за дверью, хоть на другом конце площадки, хоть в проклятой люльке за моим окном. — Да… кажется, да, — прошептал я, чувствуя, что голос вот-вот сорвётся. — Я видел… она вся в крови… Там кто-то… разбито окно. Возможно, убийца ещё где-то рядом… — Поняла, — отозвалась диспетчер без эмоций. — Полиция и скорая выезжают. Постарайтесь оставаться в безопасности. Линия прервалась с коротким гудком, а я, судорожно сжимая телефон, буквально съехал по стенке и сел на пол прихожей. Во рту стоял противный металлический привкус страха, ноги тряслись, и я поймал себя на том, что у меня слезы на глазах — не то от ужаса, не то от шока. Всё, что я мог сейчас делать, — это ждать. Ждать, когда приедут полицейские, когда скорая и МЧС войдут в подъезд и найдут то, что я видел минуту назад. Но не давала покоя одна мысль: если за всем стоит что-то, что ночами шаталось у моих окон и раскачивало фасадный подъёмник, то до приезда помощи оно может исчезнуть… или нанести новый удар. В остывшей и пронзительно тихой квартире внезапно стал доноситься лёгкий скрип, будто в кухне за стеной двигается что-то тяжёлое. Я замер, ощущая, как в висках заново закипает панический ужас. Неужели оно уже внутри? Но логика подсказывала, что скорее это я в порыве страха мог задеть мебель, или это всего лишь холодильник включился. Прижавшись спиной к двери, я слушал тишину и звенящее в ушах эхо недавних событий. Иногда даже самые жуткие картины из кино или книг не передают и десятой части того кошмара, что испытываешь, когда живёшь в нём сам, физически. Смотря в телефон, я молитвенно ждал, когда на экране появится вызов от полиции или спасателей, которые сообщат, что уже в пути и будут через пару минут. Но телефон оставался безмолвным, а ночная бездна в коридоре за дверью казалась бездонной. — Ну же… скорее… — пробормотал я, стискивая зубы, и тогда понял: мне предстоит самое ужасное ожидание в жизни. Потому что знать, что убийца, или нечто ещё более страшное, находится рядом, — это невыносимо. Ждать в таких обстоятельствах оказалось ещё страшнее, чем бежать прочь по тёмному подъезду. В полутьме прихожей я чувствовал себя загнанным в угол зверем. Сердце не успокаивалось, каждую минуту напоминая о себе резкими толчками в груди. Казалось, стены квартиры давили, заставляя каждый вдох даваться с трудом. Телефон я держал возле груди, будто талисман против всего кошмара. Но ни единого гудка, ни сообщения о том, что полиция уже рядом, — только пустой экран и отражение моего встревоженного лица. Из кухни доносились привычные звуки — тихое урчание холодильника, редкий щелчок пластмассовой полки. Обычно всё это было незаметным фоном, а теперь превращалось в пугающий саундтрек к ночному кошмару. Мелькнула мысль: «А что, если полиция не успеет вовремя? Или вызов потеряется? Или они примут моё сообщение за какой-то розыгрыш и поедут не спеша?» При этих мыслях ладони вспотели ещё сильнее. Я попытался унять дрожь в руках, но безуспешно. Внезапно в голове всплыл образ Анны. Я понятия не имел, где она, в безопасности ли, и не её ли крик я слышал. Может, она выбежала из подъезда раньше? Может, ей посчастливилось спрятаться где-то у соседей? Или же она… Стараясь не додумывать этого варианта, я заставил себя глубоко вдохнуть. — Господи, когда же они приедут… — выдохнул я, чувствуя, как меня снова начинает лихорадить от страха. В следующую секунду за дверью что-то словно цокнуло. Тихий звук, но в мёртвой тишине квартиры он прозвучал как удар молотка. Я напрягся, затаив дыхание, безуспешно пытаясь понять, это были шаги или просто треснула где-то доска пола. Прислонившись ухом к двери, я уловил лёгкое шуршание, напоминавшее чьё-то осторожное движение. Промелькнула жуткая догадка: «А вдруг тот, кто изувечил ту женщину, бродит сейчас по лестничным пролётам в поисках новой жертвы?» В памяти вспыхнуло видение её растерзанного тела — и я едва не вскрикнул, чтобы отогнать эти мысли. — Главное, не выдавать себя… — сказал я себе почти беззвучно и сделал пару шагов назад. Мысленно перебирал варианты: спрятаться в комнате, притаиться где-нибудь в ванной, вооружиться ножом из кухни… Но любая идея казалась бессмысленной, ведь если противник нечеловечески силён или вооружён, то тонкие двери и моя слабая защита не помогут. Заметив, что руки свободны, я — наполовину инстинктивно, наполовину осознанно — пошёл на кухню. В голове билась только одна мысль: «Надо чем-то себя обезопасить, хотя бы ножом…» Я шел на ощупь, стараясь не включать свет, чтобы не привлечь внимания. Наощупь выдвинул верхний ящик, и привычная дребезжащая какофония столовых приборов прозвучала громче, чем хотелось бы. Схватил первое, что попалось под руку, — тяжёлый кухонный нож с широким лезвием. Пальцы обхватили рукоятку до побеления костяшек. Сердце словно коротко рванулось в груди: «Чем бы ни было это создание, хотя бы попытаюсь дать отпор…» Стараясь не производить шума, я вернулся в прихожую. Прислушался. Теперь за дверью стояла зловещая тишина — ни шагов, ни шороха. А ведь только что что-то там было… Или моя паника стирает грань между реальными и воображаемыми звуками? В висках стучало: «Бойся, бойся, бойся…» Я опустился на колени возле двери и осторожно приложил ладонь к нижней части, будто пытаясь ощутить хоть малейшую вибрацию или движение снаружи. В ответ — лишь холод металла и липкая тишина. От этого становилось ещё страшнее, потому что неизвестность намного хуже любого реального шума. — Где же вы?.. — прошептал я, обращаясь то ли к полицейским, то ли к призракам, которые, казалось, населяли эту ночь. А время неумолимо тянулось, растягивая каждый миг до болезненной бесконечности. Я почти видел перед собой циферблат часов, стрелки которого не желают шевелиться. И пока я сидел, сжимая нож, всё, что я мог сделать, — это ждать. Каждая секунда — испытание на прочность. Каждый звук — потенциальная угроза. И где-то в глубине подсознания таилась мысль, что даже если полиция приедет, они могут столкнуться с таким ужасом, который не возьмёшь ни пистолетом, ни наручниками… Но пока я не слышал ни сирен, ни шагов оперативников. Лишь в квартире шумело моё собственное дыхание, сопровождаемое бешеным стуком пульса в ушах. Я не заметил, как забылся в тяжёлой полудрёме — то ли изнурение взяло верх, то ли организм включил защитный механизм. Даже сидя у двери с ножом в руке, я умудрился отключиться, провалившись в тревожное забытьё, где перед глазами мелькали образы перепачканного кровью пола, разбитого окна и жутких теней, скользящих по фасадным люлькам. Грохот в дверь раздался внезапно и столь резко, что я едва не вскрикнул, резко дёрнувшись и ощутив, как мышечная боль прострелила затёкшие руки и шею. Тяжёлые удары в дерево, вибрация от которых ощущалась даже на полу, где я задремал. — Это полиция! Открывайте! — громкий, отрывистый голос за дверью отражался эхом в моей голове, выдёргивая из кошмарного сна в не менее жуткую реальность. Сердце отчаянно ухнуло — я лихорадочно посмотрел на нож в своих руках и чуть не выронил его. В голове смешалось всё: тревога, недоверие, остатки сна, где за моей дверью скрывалось нечто ужасное. Но голос звучал чётко и вполне по-человечески. — Слава богу… — выдохнул я, чувствуя, как в горле пересохло. Поднимаясь на ноги, я опирался на стену, чтобы не упасть от головокружения. Ноги тряслись, а затёкшие мышцы отказывались вести себя слаженно. От частичного оцепенения и шока губы не сразу сложились в слова: — Э… секундочку! — прокричал я, стараясь, чтобы голос звучал громче и увереннее, чем я себя чувствовал. Быстро сунул нож на подоконник в коридоре — не хотелось пугать полицейских оружием в руках. Затем дрожащей рукой отщёлкнул цепочку и несколько раз повернул ключ в замке. Дверь тяжело подалась внутрь, и в проём ввалился яркий луч фонаря, на мгновение слепив меня. За порогом стояли двое мужчин в форме: один — высокий, с резким взглядом и фонарём наготове, второй — чуть ниже, с морщинами на лбу и напряжённым выражением лица. За ними маячили ещё несколько фигур, похоже, медики или оперативники. Я не успел рассмотреть, как кто-то из них потребовал: — Вы вызывали полицию? Что у вас произошло? Мой язык заплетался от накатившего страха и усталости, но я кое-как проговорил: — Да… я, я… Там… внизу. Труп. Женщина. Всё в крови… разбитое окно. Голос сорвался на хрип, а ноги будто пригвоздили меня к полу. Я считал секунды, пока полицейские перебрасывались короткими фразами между собой. Один из них — высокий — зашёл в квартиру, осматриваясь фонарём по сторонам: — Вы один тут? — спросил он строго. — Да… я… — я закашлялся, чувствуя противный привкус во рту, будто пепел осел на языке. — Я не знаю, что случилось. Там в подъезде… кровь… Я был в шоке. Офицер посветил мне в лицо, прищурившись: — Вы не ранены? Выглядите не очень… — Кажется, нет. — Я провёл рукой по груди, потом по волосам, словно проверяя, нет ли ран. — Но… я видел этот ужас, и… Я заметил, что второй полицейский уже шёл к лестничной клетке вместе с кем-то из их напарников. В воздухе ощущалось напряжение, все говорили тихо, но коротко, точно каждое слово на вес золота. — Скорую мы вызвали. — Коротко сказал офицер, убирая фонарь от моих глаз, видимо, решив, что я не представляю угрозы. — А вы присядьте, успокойтесь. Коллеги сейчас осмотрят этаж. Я слушал его, но внутри всё ещё лихорадочно бурлила мысль: «Что, если убийца — или что-то похуже — до сих пор бродит по подъезду?» Каждый шорох шагов в коридоре заставлял меня вздрагивать. Я всё ещё слышал в воображении тот женский крик и видел растерзанное тело. — Можете рассказать, что именно видели? — спросил офицер, делая приглушённую запись в своём блокноте. Я начал свой сбивчивый рассказ: о ночных шумах, о фасадном подъёмнике, о той страшной находке в открытой квартире этажом ниже. О том, как позвонил в службу 112 и ждал, когда кто-нибудь появится. Полицейский слушал, ничем не выдавая своих эмоций, но время от времени спрашивал детали: «Когда начались странные звуки? Вы видели лица? Могли ли распознать покойную? Есть ли свидетели?…» Сглатывая ком, я понимал, что не могу дать им ровным счётом ничего: «Возможно, это была соседка», – проговорил я почти без звука, – «Но я не уверен… лицо было… очень… повреждено». В голосе дрожал ужас, а перед глазами опять промелькнула свирепая картина кровавой лужи. К горлу подкатывала волна тошноты, и я зажмурился, чтобы сдержаться. Офицер, видимо, понял, в каком я состоянии, и кивнул: — Ладно, всё ясно, вы не в состоянии подробно объяснять. Слушайте, скорая подъедет, вас осмотрят. Не уходите никуда, оставайтесь на месте. Если вспомните что-то ещё — расскажете. Я коротко кивнул, а он махнул рукой другому полицейскому, который стоял у порога. Тот что-то сказал в рацию, и из коридора на мгновение донеслись обрывки переговоров. В квартире теперь было светло и тесновато от присутствия стражей порядка, но по сравнению с ночным кошмаром, что творился совсем недавно, их суровые голоса и проблески фонарей уже казались спасением. Меня до сих пор трясло, и я вжал спину в стену прихожей, будто старался раствориться в ней. Если бы только мне не пришлось снова возвращаться к виду трупа внизу… «Хоть бы всё это скорее закончилось», — мелькнуло в голове, и тут же напрягся: а ведь, если убийца не найден, ночной кошмар только начинается.