Часть 6: Усталость наступившего дня

Утро наступило как-то незаметно. Ночные события перемешались в голове: сирены, полицейские переговоры, суета в подъезде. В коридоре бегали врачи скорой, соседи высовывались из дверей с круглыми от страха глазами, кто-то шёпотом звал детей, стараясь увести их подальше. Бабушки ахали и крестились, то ли вслух читая молитвы, то ли проклиная злой рок, свалившийся на наш дом. Я сам почти не помню, как прошёл этот адреналиновый марафон. Вспоминаю лишь, как какие-то офицеры задавали вопросы один за другим, записывали мои показания. Я отвечал автоматически: рассказывал про ночные скрипы, фасадные люльки, крики, труп… Снова и снова, пока всё это не превратилось в однообразную мантру, от которой сводило скулы. Кто-то из полицейских, видимо, пожалел меня, предложил воды. Она оказалась тёплой и слабо помогла, но хоть чуть-чуть увлажнила пересохшее горло. Под утро в подъезде стало холодно, потому что одно из окон на площадке осталось выбитым, и через него безостановочно тянуло сквозняком. Всё тело била мелкая дрожь, и я уже не понимал, трясёт ли меня от холода или от шока. В конечном итоге, когда всё «формальности» были соблюдены, какой-то сержант подозвал меня, сунул в руки ручку и несколько листов: — Нужно кое-что оформить. Твои данные, объяснения, подписи. Я машинально заполнил бумаги. Кругом всё мутнело — усталость наваливалась, как толстое одеяло, хотелось просто провалиться в сон. Заполненные документы приняли, мельком проверили и только тогда сказали: — Ладно, вы пока свободны. Мы ещё, возможно, свяжемся с вами, если понадобится дополнительная информация. Я всё кивал и кивал, уже не вникая в смысл. Какие-то соседи стояли у лестницы, поглядывали на меня с ужасом и любопытством одновременно, словно я сам был частью кошмара, раскрывшегося в нашем доме. Другие старательно делали вид, что меня не замечают, но при этом испуганно пятились прочь. Всем хотелось от греха подальше: они боялись оказаться втянутыми во что-то, что никак не укладывалось в привычную «безопасную» реальность. Когда наконец полиция и скорая уехали, я тоже вышел из дома — куда-то идти было всё равно, лишь бы не оставаться в этом зловещем подъезде. Я не помню, как бродил по городу; ноги сами несли меня по блеклым улицам. Серое небо, редкие прохожие, завывающий ветер между многоэтажками. Всё вокруг казалось нереальным, будто я смотрю фильм о чужой жизни. Так или иначе, к вечеру меня затянуло обратно к дому — может, автоматизм, может, внутренний зов: «Твоя квартира, твоя жизнь, тебе же надо где-то ночевать». Мысленно я прокручивал воспоминания о том, что творилось ночью, и каждый раз в груди вспыхивал резкий укол ужаса. Добравшись до двора, я, словно на чужих ногах, поднялся по знакомым ступенькам подъезда. Ощущение, что здесь вчера разыгралась кошмарная сцена, не отпускало, хотя сейчас всё было пугающе спокойно. Разве что у дверей на первый этаж кто-то поставил ведро с мутной водой — видимо, смывали кровь. Тонкий химический запах хлорки наполнял входную зону. Ремонтная бригада почему-то не работала — возможно, их тоже напугали последние события. Фасадная люлька стояла замороженно на уровне второго этажа, а тросы слабо покачивались на ветру. Заколоченное фанерой разбитое окно в подъезде теперь смотрелось, как незаживающая рана в теле здания. Пытаясь не смотреть на пятна, которые остались на полу (даже если их и отмыли, я всё равно знал, что там пролилась кровь), я подошёл к лифту. Оказывается, он тоже не работал: горела табличка «Технические работы». Ирония судьбы — опять мне придётся подниматься пешком, по тому самому лестничному маршу, где ещё сегодня ночью я чуть не лишился рассудка. — Ну что ж, всё равно придётся, — прошептал я, собираясь с духом. Дорога вверх заняла больше времени, чем обычно: каждый шаг будто весил тонну, и я то и дело осматривался, вглядываясь в тёмные углы. Бабули, что сидели на этажах, переговаривались при моём появлении вполголоса, мгновенно затихали, а потом снова шёпотом «охали»: — Ай, сынок… Наверно, он все это видел… — Господи, что же теперь будет… Я постарался не вступать в разговор — сил говорить не осталось. В голове звенело: «Труп. Кровь. Крики». Захотелось единственного: добраться до квартиры, закрыть дверь и попытаться как-то жить дальше, хоть на минуту забыв то, что происходило прошлой ночью. Когда я достиг своего этажа, то был, как выжатый лимон. Замок сработал со второго раза, и я ввалился в тёмную прихожую. Здесь по-прежнему пахло моим «привычным» бытом — остатками утреннего кофе, запахом книжной пыли и немного сыростью от плохо просушенных полотенец в ванной. И всё же это место уже не казалось мне такой непробиваемой крепостью, как раньше. Закрыв дверь, я прислонился к ней спиной и прикрыл глаза. Чувство облегчения смешалось с тревогой, а вместе дали ещё более изматывающий коктейль. Как жить дальше после того, что я видел? Как ложиться спать, зная, что где-то тут, в стенах дома, вчера произошло нечто настолько ужасное? Да и вопрос фасадного подъёмника с ночными шумами никуда не делся — я всё ещё не имел ответа, что или кто в нём появлялся. Слышал лишь тихий звук ветра за окном. А заодно и тихое эхо мыслей о том, что ночь в этом доме, похоже, никогда не бывает по-настоящему спокойной. Вернувшись домой ближе к вечеру, я был на грани нервного срыва: виски словно сдавливала невидимая стальная хватка, а глаза резало от переизбытка всего, что я увидел за последние сутки. Перед тем как войти в квартиру, я какое-то время тупо смотрел на свою дверь, мысленно перебирая обрывки сегодняшних событий — труп, полиция, страх соседей. В голове стучала мысль: «Это всё вообще реально?» Но зайдя внутрь, поймал себя на желании съесть хоть что-то горячее: от волнения и постоянного адреналина весь день я почти не ел. В глубине души появилось абсурдное, но настойчивое ощущение: «Если я нормально поем, это значит, что жизнь продолжается». Скинув куртку и не снимая ботинок, я направился прямо на кухню. Включил свет — лампа, слава богу, не перегорела. Простая ритуальная рутина казалась теперь чем-то чуть ли не спасительным. В холодильнике, кроме давних запасов, почти ничего не было: нашёл оставшиеся пельмени, бросил их в кипящую воду. Слышал, как на плите громко булькает, а в голове пульсировала та самая тягучая боль, будто мне изнутри стучат по черепу. Пока пельмени варились, я на автомате подогрел в микроволновке чай. Раньше такие бытовые мелочи казались чем-то незначительным, а теперь каждая минута, когда я не слышу жутких звуков и не вижу чего-то страшного, вызывала странное облегчение. Когда пищу удалось довести до ума, я сел за стол и начал есть, почти не ощущая вкуса — просто чтобы заполнить пустоту в желудке. Едва я доел и сполоснул тарелку, заметил, что стук, который меня преследовал до этого (будь то фасадные люльки, ремонт или неведомые шаги за стеной), наконец прекратился. Абсолютная тишина разлилась по квартире, и в какой-то момент я вдруг ощутил, насколько она… давящая. Вместо облегчения я почувствовал, что эта тишина неестественная — как если бы кто-то специально заглушил все обычные звуки: noмещение воды в трубах, гул отопления, случайные шорохи соседей. Внутри зародилась тревога: ведь стоило звукам исчезнуть, и я снова остался один на один со своими мыслями и последствиями ужаса последних часов. — Ну хоть соседи замолчали, — пробормотал я себе под нос, пытаясь не заострять внимание на абсурдности такого «спокойствия». Однако организм отказывался прислушиваться к логике. Боль в висках лишь усиливалась, а тело словно по инерции искало малейшие проявления опасности. Я невольно вслушивался в тишину, ожидая, что вот-вот что-то щёлкнет или скрипнет, но ничего не происходило. Ни гула лифта, ни шагов в подъезде, ни скрипа металла за окном. Порой такая неподвижность еще страшнее, чем любые пугающие звуки. Состояние было… странным. Ноги ватные, руки дрожат, а в голове по-прежнему всплывают картинки кровавого месива из подъезда. Ужас и отвращение к собственным воспоминаниям слились воедино, и я старался гнать их прочь, хватаясь за любые признаки повседневности: глоток чая, шум кипятка, случайная реклама, мелькнувшая в телефоне. Поняв, что долго так не протяну, я машинально убрал посуду и прошёлся по квартире, закрывая двери на все замки. Ноги сами привели меня к окну: я осторожно приотодвинул штору. Снаружи серым пятном темнел двор, слабо освещённый парой фонарей. Никто не бегал, не кричал, подъёмник фасадный висел неподвижно где-то внизу. Словно весь дом вымер, а вместе с ним и его ночные ужасы. — Может, всё стихло? — прошептал я. Но в глубине души понимал: это так не работает. Такие кошмары не проходят бесследно. Что-то подсказывало, что ночь ещё не закончилась, хотя стрелки часов показывали, что до полуночи оставалось всего пару часов. И я не был уверен, хочу ли я, чтобы наступил новый день, или боюсь его ещё больше. Ведь если это только начало… Тогда следующая ночь может оказаться куда страшнее, чем предыдущая. Я тяжело вздохнул, закрывая штору и понимая, что завтра мне, возможно, придётся давать дополнительные показания, общаться с полицией или даже проходить обследование у врача на предмет стресса. Но всё это казалось дико далёким, потому что прямо сейчас меня терзал вопрос: «Смогу ли я уснуть в этих стенах, где каждый угол напоминает о недавнем ужасе?» В тишине, которая должна была бы успокаивать, я чувствовал себя запертым и уязвимым. Жутко остаться наедине с воображением, которое может в любой момент нарисовать всё, что угодно: силуэты за окном, шаги в коридоре, кровь на полу. — Вот дожить бы до утра, а там посмотрим… — сказал я вслух в пустоту, выдыхая через силу. Состояние напоминало тихое помешательство: хочется спрятаться, забиться под одеяло и уверять себя, что всё это «просто дурной сон», а параллельно мозг всё повторяет: «Ты видел страшную правду, и теперь назад дороги нет». Сев на край кровати, я поймал себя на мысли, что снова хочется чего-нибудь сладкого. Может быть, мозг так реагировал на стресс, пытаясь хоть немного восстановить внутреннее равновесие. Но идти на кухню я пока не решался: тишина давила, будто живая сущность, нашёптывающая: «Не выходи, не шуми, не двигайся, иначе что-то снова придёт». Внутри билась тревога, и я не мог отделаться от ощущения, что даже если сейчас ничего не гремит, не стучит и не скрипит, это вовсе не значит, что кошмар прошёл. Быть может, он просто затаился, выжидает, пока я закрою глаза и перестану настораживаться. И от этой мысли становилось ещё страшнее, чем от шума. Так я и сидел в полутёмной комнате, чувствуя, как время будто замедлилось. Дыхание всё ещё тяжёлое, а в голове эхом отдаётся: «Это только ночь… что будет дальше?» Прошло уже дня три или четыре с тех пор, как я вернулся в квартиру после всех кошмаров, связанных с той ночью. Удивительно, но за это время ничего необычного не происходило. Ни лязга подъёмных тросов за окном, ни подозрительных шагов в коридоре, ни, боже упаси, криков или разбитых окон. Внешне жизнь дома словно вернулась к привычной рутине — соседи ходили туда-сюда, бабы на лавочке во дворе судачили о своих делах, а рабочие, хоть и более осторожно, продолжали ремонт фасада. Я в эти дни жил будто в режиме «повышенной тревоги». Каждую ночь, с наступлением темноты, меня начинало слегка потряхивать. И всё же стуков не было: подъёмная люлька висела неподвижно у нижних этажей, а окна на моей стороне дома затягивало чёрной ночью без единого звука. Казалось бы, вот он — шанс вздохнуть с облегчением и попытаться восстановить душевное равновесие. Да, я спал чуть лучше, хотя каждую ночь проверял и перепроверял замки, затворял окно, а иногда даже подсовывал под дверь мебель, чтобы уж наверняка. Мне звонили из полиции, просили кое-что уточнить, но в основном я молчал и кивал — сам ведь не знал, как объяснить, что могло твориться у меня в голове (и не только). Порой соседи или знакомые из нижних этажей спрашивали что-то, но я быстро уходил от ответов: всё равно не смогу рассказать без того, чтобы внутренне не содрогнуться. Несколько раз я выходил на короткую прогулку по району или ездил по делам, стараясь сделать вид, что «жизнь продолжается» и нужно возвращаться к работе, учёбе, планам. Но в душе сидело мерзкое чувство, будто в любой момент что-то может снова проявиться. В эти три-четыре дня меня перестали мучить кошмары — или я просто не помнил их. Я стал застилать шторы раньше, почти не открывал окно, да и на форум больше не писал. Казалось, сама атмосфера замерла: дом как будто заснул, предоставив мне хрупкую передышку. Но чем дольше длилась эта тишина, тем сильнее во мне росла паранойя. Любой шорох в соседней квартире или еле слышный скрип лифта после полуночи заставлял сердце сжиматься. А потом, когда я понимал, что это «просто сосед пошёл выбросить мусор», становилось даже обидно на себя: «Ну ведь всё спокойно уже несколько дней, может, и вправду всё закончилось?» Тем не менее, каждый раз, ложась спать, я не мог отделаться от тягучего ощущения: «Молчание, затянувшееся слишком надолго, всегда приводит к чему-то новому…» И от этой мысли холод пробирал вплоть до костей. Три-четыре дня пролетели в настороженной рутине. Казалось, кошмар наконец схлынул, оставив только сгусток неприятных воспоминаний. Но я не мог поверить, что всё рассосалось бесследно. Стоило мне взглянуть на фрагменты фанеры, которыми заколотили разбитое окно в подъезде, или заметить, как соседи больше не здороваются со мной столь непринуждённо, — в душе шевелился червячок сомнения: «А что, если это всего лишь затишье… перед новой бурей?» И вот, когда я почти начал убеждать себя, что всё, возможно, наладится и жизнь вернётся в прежнее русло, что-то снова дало о себе знать. Но…