Глава V

После ухода врача Симон Зельтен вспоминал прошлое. Он пять лет укрывался в небольших деревнях, а вернулся в Берлин только в конце зимы 1945 года. Казалось, что изменилась сама атмосфера. Если до середины войны воздух был буквально пропитан ощущением мощи немцев, то в какой-то момент в этой атмосфере появилась брешь. А потом еще одна. И еще. И воздух как будто наполнился другими запахами. Через эти бреши начал прорываться свежий ветер, несущий что-то хорошее. 10-летний Симон не хотел приезжать в Берлин, но устал от скитаний и жизни у чужих людей, поэтому решил вернуться домой. Район, в котором он когда-то жил, был практически полностью разбомблен, крыша его дома превратилась в руины после попадания снаряда. Но, на удивление, квартира, практически не пострадала. Симон ежедневно бродил по комнатам и смотрел на старые фотографии. Он гладил руками мамино незаконченное шитье, отцовские рабочие инструменты и платья сестер. Он нюхал старые детские игрушки, вещи из сундука, посуду и даже прогнившие доски пола под рукомойником. Только это у него осталось от прошлого. Симон устроился на работу мойщиком посуды в маленькую пекарню на неполный рабочий день. Счастьем было найти хоть какую-то работу в разрушенном городе. Кроме жалованья мальчик ежедневно получал от хозяина булку хлеба, и понимал, что голодная смерть ему не грозит. А это уже было большой радостью. Симон не видел Миндельхаймов и не хотел видеть. Он ненавидел их всеми фибрами души, и в мечтах многократно подвергал самым жестоким пыткам, расстреливал и отправлял в газовые камеры. А потом рыдал от бессильной злобы, уткнувшись лицом в подушку. Позже Симон узнал, что Герберт Миндельхайм в 1944-м получил звание оберфюрера, а его младший брат дослужился до оберштурмфюрера и стал отцом семейства. «Отличная карьера на крови» - подумал тогда маленький Симон, стиснув зубы в отчаянии. Одним мартовским днем Симон шел на работу. Он старался ходить по городу такими путями, где риск столкнуться с немецкими военными был как можно ниже. Пересекая очередной двор, Симон услышал шум, который доносился с площади. Мальчик после возвращения ни разу там не был – его мучили воспоминания о том, как евреев собрали на этой площади и отправили на смерть. Но сейчас он решил узнать, что там происходит, ведь это могло быть чем-то серьезным. Прижимаясь к стене дома, он неслышным шагом вышел на край площади, и начал наблюдать за происходящим. Площадь была наполнена военнопленными. По униформам Симон определил, что основную часть пленников составляли британцы. На дальнем краю улицы виднелся черный кабриолет, за рулем которого сидел Герберт Миндельхайм. А посреди площади стоял младший Миндельхайм. За эти пять лет он заметно вырос и возмужал, и стал стройным, но крепким мужчиной с красивым правильным лицом и безупречными манерами. Немного в стороне от него стояла миниатюрная рыжеволосая курчавая молодая женщина в мундире обершарфюрера. Она приподнимала голову вверх, пытаясь сделать свою короткую шею более длинной. На фоне блестящих красавцев Миндельхаймов она казалась каким-то недоразумением, но Симон догадался, что женщина – жена младшего Миндельхайма. Она держала на руках девочку лет трех-четырех, в которой, несмотря на рыжие кудри, явственно угадывалась порода Миндельхаймов. На девочке был строгий темно-зеленый плащик, а волосы были уложены в форму ракушки и заколоты как у взрослой женщины. «Настоящая немецкая фройлин» - со злостью подумал Симон. Если раньше Берхард Миндельхайм излучал восхищение и благоговение перед старшим братом, то сейчас – гордость собой и собственной семьей. Он как будто показывал окружающим: «Посмотрите, какой я молодец! И какая у меня образцовая семья!» Солдаты выстраивали пленных рядами, а рыжая девочка наблюдала за этим со смесью недоумения и испуга в глазах. Десятки измученных и испуганных лиц смотрели в сторону ее родителей, и малышка встревоженно прижималась к матери. Берхард Мандельхайм внимательно следил за построением, а когда оно было закончено, звучным высоким голосом скомандовал: «Старший офицерский состав в штаб на допрос, а остальных – расстрелять!» По толпе пленных пронесся гул отчаянья. А Симон снова ощутил бессилие перед этой семьей, несущей смерть. Он еще раз посмотрел на пленников и нацистов, и заметил, что растерянность и страх в глазах маленькой девочки усилились. Она, видимо, чувствовала, что происходит что-то плохое, но не понимала, что именно. «В их проклятой семье только у девчонки осталось что-то человеческое» - подумал Симон. Через несколько месяцев закончилась эта бесконечно долгая война. Европа лежала руинах, погибшим не было числа, но для десятилетнего еврейского сироты Симона радость была по-настоящему огромной. Окрыленный победой, он целыми днями помогал союзникам, которые разбирали уцелевшие документы нацистов. Он носил им еду, убирал в комнатах и исполнял разные поручения. Симон готов был браться за любую работу, лишь бы только чувствовать себя причастным к тем великим событиям, которые происходили вокруг. Изредка ему на глаза попадались пленные нацисты. Симон безуспешно пытался увидеть в их рядах две белокурые головы – с золотистыми и пепельными волосами. Он решил узнать судьбу Миндельхаймов и добиться трибунала для них, но из-за увлеченности текущими делами постоянно забывал о своем намерении. В конце концов, он обратился к офицеру, который составлял отчеты о действиях нацистов. Тот обещал навести справки, а через несколько дней рассказал Симону о том, что смог узнать. Оба брата с семьями были расстреляны союзными войсками в начале мая 1945-го. Из троих детей Герберта Миндельхайма выжил только трехлетний сын, который был у няни в момент, когда в дом пришли британские военные. Младший Миндельхайм незадолго до расстрела успел выслать дочь из страны. Скорее всего, в Финляндию. Симон, столько раз желавший смерти братьям-нацистам, не испытал радости вопреки своим ожиданиям. Какое-то тупое и вязкое чувство абсурдности накатило на него. Он понимал, что Миндельхаймы получили по заслугам, но это не устраняло его собственную боль и не возмещало потери. А еще его неожиданно обрадовало то, что рыжая девочка осталась жива.