Гром/ОЖП [R]. Так просто / 1

Я глухо ревела, пока к горлу не подступил непроходимый ком, и я не поняла, вернее, чётко осознала, что нужно что-то делать со своей жизнью. Заварила чай, закурила сигарету, одиноко покоящуюся в оставшейся с прошлой недели пачке. Последнюю. Я вроде-как-бросала. Но, узнав последние новости, только и оставалось, что коротать время на кухне, уныло и печально разглядывая гнетущий пейзаж за окном, ещё больше вовлекающий в тоску, и курить. Саму себя не понимая. У меня с молодым человеком всё было относительно хорошо. Пока он сам же всё не испортил. Жизнь — особенно совместная — превратилась в одно сплошное серое пятно, размазанное по холсту, непонятно зачем и непонятно кем. Этого ли я хотела, когда начинала жить одна и знакомилась с ним? Нет. Однозначно нет. Сигарета немного отрезвляла, приводила в чувство. Время, проведённое за курением, было сродни медитации. Это успокаивало и отвлекало. Только вот жизнь не терпела отлагательств. Нужно было что-то решать уже сейчас. Сил, однако, не было совершенно. Я потеряла их в нелепом бою за то, что давно рухнуло на моих же глазах. Теперь нужно было только найти в себе смелость окончательно покончить с прошлым и открыть новую главу в книге под названием «Жизнь». Ради себя и ради него. Бросить курить и купить, наконец, новые занавески в кухню. Последнее, пожалуй, ещё немного подождёт. * * * Не курить с каждым днём становилось всё сложнее. До этого я могла «топить» себя и свои переживания в новой пачке, купленной с зарплаты, а сейчас нужно было держать себя в кулаке: мой ребёнок мне этого не простит. Но, через какое-то время, меня как будто отпустило. Рука уже не тянулась к злосчастной пачке, которая была куплена до беременности (вернее, до того, как я узнала об этом счастливом и нет событии) и найдена позже на просторах какой-то сумки, куда я её благополучно швырнула и забыла об этом. Хозяйство и быт больше не вгоняли в тоску потому, что я знала: всё это — ради малыша. Я постепенно обустраивала своё гнёздышко, стремилась сделать его как можно более уютным, и для этого покупала новые детали в интерьер (заполняя пустоту, которая была здесь с того момента, как я заселилась: руки не доходили что-то исправить и обустроить пространство так, как я хочу), наводила порядок то в одной, то в другой части моего скромного жилища. Приходила домой, зная конкретную цель: совершенствование и модернизация. Этот процесс увлёк меня так, что я забыла о многих проблемах в своей неналаженной, хромающей на обе ноги по части финансового, душевного и прочего комфорта, жизни. Иногда, поздно вечером, мне хотелось сесть за стол, обхватить голову руками и беспрерывно рыдать. Пару раз я себе такое позволила. На третий — нервы не выдержали. Решила (в который раз), что я должна быть сильной ради будущего наследника. На самом деле, к его появлению не было готово ни-че-го. Пусть ещё шесть с половиной месяцев впереди. Я жила на съёмной квартире, у меня была средняя зарплата, которой иногда на меня одну и моё содержание с трудом хватало (родители присылали деньги на праздники, а должна была я им: недаром же в самостоятельную жизнь ушла, или, по крайней мере, себе). Было совершенно непонятно, как я, при том, что являюсь единственным кормильцем для себя и для него или неё, буду сидеть с новорождённым чадом в четырёх стенах и не смогу продолжать ходить на работу и обеспечивать нас обоих. С каждым днём забот как будто только прибавлялось, а сил, чтобы вывезти всё, что на меня разом свалилось — нет. В один из прекрасных дней, когда я почти сдалась и готова была позвонить маме, чтобы поговорить с ней, попроситься обратно и попросить помощи — не только материальной, но и с внуком (когда он или она родится, разумеется), то есть совсем обнаглеть и собраться переехать в родительский дом, на площадке раздался какой-то странный звук. Мой сосед, которого я видела здесь пару раз, когда заезжала (ничего толком я о нём не знала, да и надо ли?), почему-то, в данную минуту, решил развлечься: ударил кулаком с характерным звуком по своей двери. Настолько громко (или у нас стены тонкие, что тоже не исключено), что это донеслось до моих ушей влёт, и я ринулась открывать свою навстречу этакому безобразию. — Вы чего шумите? — не нашла ничего лучше, как сказать я, осторожно всматриваясь в лицо соседа (вернее, в его спину — сначала, а потом уже — в лицо, когда тот, с явной неохотой, повернулся в мою сторону). — А? — заторможенно и не особо дружелюбно (впрочем, и не надо) отреагировал Игорь (кажется, так его звали? — иногда слышала, как к нему кто-то приходил, вроде бы, друг из участка, и называл по имени), опять погружаясь в созерцание своего дверного глазка. Признаться, всё это было довольно странно. И страшно. Было трудно догадаться, пьян он или нет. Выглядел вполне трезвым, а вот поведение — подальше от адекватного. — У Вас всё в порядке? — зачем-то уточнила я. — Да, извините за шум. — сосед поспешно ретировался, захлопывая за собой многострадальную дверь, оставляя меня наедине с тишиной подъезда и собственными мыслями. «Да, странный он, однако» — напоследок подумала я и тоже «нырнула» к себе, в квартиру. Раньше я не слышала, чтобы он так «развлекался». Видимо, нервы сдали. Бывает. Мне самой иной раз хочется кого-нибудь ударить... или по чему-нибудь. Но нельзя. И нечего. Так и приходится собирать остатки воли в кулак и, периодически, заниматься самоедством. А так надоело... Хочется чего-то нового: впечатлений, жизни, в конце концов! А я, только «выпрыгнув» из одних обязательств — под названием «отношения», да ещё и с человеком, который меня ни во что не ставил, — сразу же, смело, шагнула в другие. Правда, не по своей воле, можно сказать... Но, отчасти — по своей же вине. Весна вступала в свои права. Лучи солнца грели душу и квартиру изнутри. Настроение было всё бросить и рвануть на улицу. Но работа сама себя не сделает. Благо, нашлась возможность договориться с начальством взять часть обязанностей на дом, и точно так же — после рождения карапуза. Буду работать в декрете. Одной бедой меньше, вроде бы. Но одной — больше (и, что-то мне подсказывает — не только одной... а всё больше и больше открытий готовит мне грядущий день). Нужно было осознанно готовиться к материнству. Вставать на учёт (спойлер: в скором времени я это уже сделала), задумываться о переменах в квартире капитального характера (договариваться с хозяйкой или искать другое жильё!), учиться делегировать обязанности (только вот не на кого), расслабляться и, в то же время — пахать ещё больше... Я была совершенно не готова к новому этапу в своей жизни. И, что-то мне подсказывает, что впереди меня ждёт очень «весёлый» и увлекательный, полный истерик и скандалов с самой собой, извилистый путь. Принятия и непринятия себя в новом «амплуа» и в новой роли. Что ж, да будут силы. Многократное Аминь. * * * Кто же знал тогда, что эта встреча — практически первая и неповторимая, до определённого времени — с моим соседом, единственным по лестничной площадке, окажется в некотором роде судьбоносной и принесёт мне долгожданное облегчение и свободу от многих вопросов. В том числе — вопроса одиночества. В моей жизни не было много романов. За свои двадцать семь лет я так и не научилась нормально знакомиться с молодыми людьми. Сомнительные знакомства в ночных клубах, изредка — на работе, где объединяла, пожалуй, только общая среда (как будто в клубе, кроме выпитых трёх коктейлей или больше, могло объединить что-то другое), через друзей друзей. В школе — ни одного периода отношений. В университете — ничего не стоящие прогулки, лёгкие, кратковременные увлечения... Словом, свою «любовь» — как я думала — я нашла только к двадцати шести годам. И, как уже известно, она оказалась ничем иным, как фейком. Та история подарила мне бесценный опыт и... первую беременность. Да, не так я себе представляла картину будущего пополнения, которым, вскоре, обзаведусь. Конечно, глупо будет заявить, что я, как и все девочки, не мечтала о семье. Крепкой, верной, дружной. Чтобы «раз — и навсегда». Но мои планы и мечты рухнули о жестокую реальность. Когда узнала об измене, на тот момент — любимого человека, да ещё и того, с кем всерьёз думала о будущем и о том, чтобы однажды пойти в ЗАГС и оформить наши отношения (видимо, только я), было трудно. Казалось, что вот-вот — и сойду с ума. Умом понимала, что двигаться дальше — единственно верная дорога в сложившейся ситуации, но порефлексировать с самой собой, какое-то время, было необходимо. Вдвойне тяжело оказалось принять сложившееся, когда узнала, что в положении. Мне не оставили времени, чтобы грамотно проработать все проблемы, выйти из своей печали как можно с бо́льшим количеством закрытых гештальтов — необходимо было сразу включаться в режим созидания и планирования. Сидеть зарёванной точно было некогда. Однако, может, оно — и к лучшему. Сколько бы я сидела, сопли на кулак наматывая? Тем не менее, не покидало ощущение, что что-то внутри меня до конца не зажило. Наверное, это был по-настоящему болезненный и непростой этап для меня. Как будучи в союзе с молодым человеком, так — и после. Нетрудно догадаться, что в таком состоянии я никак не могла поверить (или просто допустить на мгновение) в возможность обретения нового, важного для меня и кого-то ещё, человеческого союза. Игорь Гром. Человек, которого сложно было представить в роли моего спутника. Немного агрессивный, нелюдимый, сторонящийся всего, что касается простых человеческих отношений — у него там была только какая-то рыжеволосая (вернее, красноволосая) подруга, которую я, сперва, приняла за его девушку, и друг-блондин: тот, из участка. Тоже полицейский. Хотя, весьма несмышлённый, по виду. Как в его повседневную жизнь вдруг вписалась я — было трудно понять. Однако, так получилось. Не то чтобы исключительно само собой... Я верю, что есть некий случай. По велению которого он даже заявляется ко мне домой, вернее, пытается пройти дальше моего порога, за пределы которого его отчаянно не пускают. Не Гром. Мой бывший будущий муж (по моей версии — разумеется). — Успокойся, придурок! — не выдержала я, не в силах совладать с в хлам пьяным «приятелем», пытающимся наглым образом взять штурмом мою, ничем не заслужившую такого обращения, квартирку. Удержать на своих руках не справляющееся «с управлением» в выполнении элементарных задачах, стоящих перед ним (таких, как просто уйти и не мешать мне жить свою лучшую жизнь, по крайней мере — уж точно лучшую в разы без него), клонящееся к земле, неподатливое тело, было довольно-таки непосильной задачей. Особенно учитывая его неплохую физическую форму и мою беременность. Я даже ненароком боялась себе навредить, хотя подозревала, что это уже доходило до паранойи. За каким чёртом он припёрся ко мне после девяти часов вечера (надо же, время ещё детское, хотя он уже знатно принял) — один только чёрт и знает. Не выдержав, я громко рыкнула, сопроводив это гневным вздохом, и, в порыве отчаяния, крикнула: — Да отъебись ты уже от меня! Чего тебе надо? Свалил нахрен! — последнее, кажется, сработало ещё «лучше», чем первое, и его нетрезвые, злые, стеклянные глаза посмотрели на меня в упор, пока я не увидела за собой пару ещё одних глаз — голубых — и не успела, за секунду до этого, загадать желание. Сбылось. Как же, мать его, хорошо, что у меня за стенкой — сосед-мужик. В борьбе с ещё одним мужиком, который уже явно не в адеквате, все средства хороши. Особенно если это средство — весьма накачанный, с быстрой реакцией, майор полиции. — Дядь, тебе чё там надо? Свалил, пока я наряд не вызвал. Благо, объяснять Игорю — с которым мы были знакомы условно, только через «многозначительную» переглядку в прошлый раз, — что у меня случилось, не было особой необходимости: он вышел на мой крик и сразу увидел всё, что должен был. А дальше — вывел товарища, взяв за грудки. Применил моментально действующую (потому что за ней следовал «вправляющий» мозги, летящий в морду, кулак — хоть я и не была «за» такие методы решения вопросов, ему давно пора было втащить) фразу «да не бзди, полиция уже здесь». И вернулся, убедившись, предварительно, что мой недо-муженёк свалил из нашего района и больше сюда не заявится. По крайней мере, пока. Предложил мне переночевать у него, для моей же безопасности. Я мягко отказалась. Тактично поинтересовался, «что за крендель». — Давно здесь ошивается? — Первый день. — пожала плечами. Ещё немного не оправившаяся от стресса, но уже более расслабленная, чем пятью минутами ранее. Благодаря нему. Что бы я одна делала и как с ним справилась (вернее, не справилась), если бы тот сам не ушёл, — неизвестно. — Не думала, что вообще решит здесь появиться. Спасибо ещё раз за помощь. Не знаю, что бы без тебя... — запнулась, понимая, что быстро преодолела условную черту между «Вы» и «ты», ощутила неловкость, но Игорь, кажется, ничего даже не заметил. «Спрятался» под кепкой (он что, даже спал в ней?), опустил глаза, махнув рукой, выдал: — Да ладно... — и зашагал к своей квартире, обратно. — У тебя не будет из-за меня проблем? — намекнула на то, что Гром, как-никак, разбил нос — или что там? — моему «ненаглядному». Неопределённо мотнув головой, затворил за собой дверь и вновь оставил меня одну. В тишине подъезда. Это уже становится традицией. Честно признаться, спала я несколько беспокойно. В ту ночь мой ребёнок в первый раз толкнулся. Вернее, я в первый раз это ощутила. Это было волнительно и приятно, но слилось с комом всяческих переживаний. Думала о том, как будет завтра. Не придёт ли этот мудак опять: осквернять наше жилище. И вообще — наш подъезд. В котором живут хорошие люди, по сравнению с некоторыми. Мысли о том, что будет, если мой бывший как-нибудь узнает, что я жду ребёнка, и начнёт на него претендовать, роились с беспрестанной скоростью в моей голове и порядком мешали уснуть. В конце концов, я позволила себя захватить сну. Как ни странно, учитывая все мои размышления и страхи незадолго до этого, снилось мне что-то хорошее. В размытых очертаниях, но мне снился человек, который, можно сказать, спас нас с малышом. Игорь. Во сне я обращалась к нему по имени и на «ты». Я поняла, что это, должно быть, — знак. Что я всё делаю правильно. * * * Тот инцидент мысленно не отпускал меня. Я жила в беспрестанном ожидании того, что придурок из прошлого снова вторгнется в моё тихое и — относительно — спокойное существование и не даст покоя своими заявлениями, попытками поговорить со мной, вернуть назад то, что уже не возвращается, и всяческими манипуляциями с его стороны. А то, что это были лишь манипуляции — и сомневаться не приходилось. Иначе зачем человеку, который добровольно выбрал другую, просить прощения у меня? Будучи сильно нетрезвым и потом на меня же извергая свою злость. Нет, в этом болоте меня больше не будет. Сосед заверил, что никаких заявлений в органы на него не поступало (притих, таки, «муженёк»), и это, хотя бы, позволяло мне дальше с чистой совестью ходить на работу и с работы — домой. Пока ещё я позволяла себе там появляться, хотя и нередко «лентяйничала» дома. Лентяйничеством, в то же время, это было сложно назвать — я всё равно выполняла домашние дела, старалась быть многозадачной, но и без отдыха не обходилось. С Игорем мы не то чтобы часто пересекались. Он видел меня по утрам, когда мы — вместе — шли. Каждый — в своём направлении. Странно, но раньше мы так не встречались. Либо он уходил раньше, либо я убегала до его появления на этаже. Впрочем, ничего удивительного. Удивительной стала казаться нынешняя ситуация: каждое утро мы сталкивались лицом к лицу — сбегали вниз по лестнице, расходясь потом, в нужный момент, в разные стороны. Игорь заботливо интересовался, не появляется ли больше на горизонте мой «ухажёр» (я поведала ему, что он — давно не ухажёр, и, тем не менее, видимо, этим словом ему легче было обозначать этого мужика), на что я каждый раз отвечала категоричное «нет». «И слава Богу» — думала после этого. Создавалось впечатление, что ему важно было видеть меня изо дня в день, хотя выдавать желаемое за действительное, особенно — после того, как я «обожглась» там, где меньше всего рассчитывала подвоха со стороны любимого человека, никак не хотелось. И спешить, заглядывая далеко вперёд (или вовсе — в несуществующее будущее), считала неуместным. Но Игорь — который, к слову, сам, ожидаемо, не был против на «ты», что, почему-то, меня ужасно порадовало — так оживлённо рассказывал про какие-то случаи из своей службы, когда, день на третий, стало скучно идти втихую, так весело перепрыгивал через лужи, пытаясь утянуть меня за собой (но я аккуратно обходила: у меня — белое пальто), так смешно краснел, когда я прерывала его (нехотя) на полуслове, говоря, что «мне — на другой конец улицы», и гордо удалялась восвояси. Я не видела — и торжественно обещала себе: «не смотреть!», — но была уверена, что он смотрел мне вслед какое-то время, и только спустя несколько мгновений (или других единиц измерения) шёл в своё управление. После того, как я, уставшая (нет, скорее — вымотанная, выжатая, как лимон), приносила свою тушу и распластанное сознание домой, и мне хотелось только одного: врубить телевизор, чтобы он заглушал мысленный рой, а самой — «вырубиться» под него... на лице расплывалась глупая, совершенно неоправданная, откуда ни возьмись расцветшая там улыбка. И появлялись силы: драить квартиру, готовить ужин. Говорить со своим ребёночком и внушать ему (скорее — себе) ободряющие речи: «мы справимся». Какая же я, всё-таки, дура. И все мы, женщины, наверное. Стоит только влюбиться — жизнь опять течёт по-новому. А в кого? В того, кого я исключительно не знаю ни с одной стороны: ни положительной, ни отрицательной. Нет, безусловно, я знаю, что он верой и правдой служит своему делу на государственном счету, знаю (точнее, вижу), во что он одевается, отдалённо знаю, с кем поддерживает близкое общение. Знаю, что он знает, что я смотрю на него не как на соседа. Но вот догадывается он об этом или нет — категорически не ясно. А мне нельзя впадать в новый ряд проблем и наживать их себе. Четвёртый месяц за пределом. То ли ещё будет. А весна уже действует на меня никудышно. Как и на всех живых существ, словом. Только я — будущая мать. И мне стоит помнить об этом, в первую очередь. А не стремиться к очередным случайным связям. Впрочем, случайным ли? * * * — Ты, чего-то, поздно сегодня... В первый раз вижу, чтобы товарищ Гром выслеживал меня ещё и после работы. Я, конечно, уже успела привыкнуть к нашим утренним встречам. Успела сломать голову в попытках определить: случайность это или спланированная закономерность. Отошла от этих размышлений, погрузившись в спокойное — относительно — течение жизни. Проблемы на работе и дома затянули в свой тихий омут, стало не по себе от возвратившихся мыслей об одиночестве, давящих на и без того разрывающуюся черепную коробочку. Ко мне снова вернулось это чёртово состояние: когда хотелось послать всех и, прежде всего — себя, куда подальше. Не выбираться из задницы, в которую благополучно угодила, а поддаться течению, что уносило бы само по себе: неизвестно, куда. Но, по-прежнему, напоминала себе, что внутри меня — маленький человек. И он не простил бы к себе такого отношения. Да и я, как-никак, заслуживаю большего, чем блаженно «застрять» где-то между бессмысленным самоедством и ленью вытащить себя из дома — даже на обыденную прогулку (или до магазина). Так вот, его настойчивость пугала. Теперь уже, ни с того ни с сего. В современном мире иной раз дозволялось бояться даже собственной тени, тем более — после той невнятной истории с бывшим, точнее, с его появлением на пороге моей квартиры. Сосед, вроде, не вызывал у меня прежде смутного и подозрительного недоверия, но, так или иначе, был представителем мужского пола. А от этих, между прочим, чего угодно можно ожидать. Понадеялся бог знает на что — и выслеживает теперь. Нет, не то чтобы я до этого была категорически против... Однако, вернёмся к сцене в подъезде. — Я думал, ты ещё час назад придёшь. «Он что, так и простоял здесь час?» — пронеслось в мыслях, но я не разрешила себе задумываться об этом дольше, чем на три секунды. Подошла к двери. К своей, само собой. Было весьма странно наблюдать, как он беседует со мной (пытается, я упрямо молчу: не из принципа, от усталости) через щель. Держит входную дверь рукой, всматривается в темноту на этаже, ища мои глаза и надеясь, по всей видимости, на контакт с ними. Роняю неопределённое «мгм», поворачиваюсь — до этого копошилась в своем замке, напротив, — вижу его и... что-то внутри меня переворачивается. Становится физически больно находиться на расстоянии, пусть и таком мизерном. Хочется отдать этому человеку все свои переживания и приумножить хорошие, светлые, позитивные эмоции, но с чего я вдруг снова решаю начать доверять людям? Нелепо оправдываюсь, хотя, на самом деле, просто отвечаю на вопрос. Пусть и соседу. Чужому, в сущности, человеку. — Да я гуляла после работы... Надоело сидеть весь день на одном месте. Это действительно была правда. Закончив выполнять свои прямые обязанности, отправилась бездумно бродить по городу, заглядывая в какие-то закоулки, в которые, пожалуй, соваться в такое время одной было уже неосмотрительно. Не думала ни о своей безопасности, ни о безопасности малыша. Наверное, до такой крайней точки меня довела моя жизнь и рутина. Я ведь уже приличное количество времени не гуляла вдоволь — походы за продуктами не считаются, — не бродила по улицам, рассматривая прохожих и луну. Луна сегодня была красивая. Но обнажённый торс моего соседа нисколько не уступал. Хорошо, всё ж таки, что я вернулась сюда. — Ясно. — хмурится и опять замолкает. Не знаю, чем «поддержать» это, вновь хлынувшее в воздух ливнем, безысходное молчание. Да и, всё-таки, это он меня выслеживал. А не я его. Сознание уже, порядком, «плыло». Хотелось заварить себе вкусного чаю, растянуться на постели (предварительно приняв успокаивающий душ) и... уснуть, ни о чём не заботясь и ничего, толком, не беря в голову. Но спонтанная встреча внесла в эти планы коррективы. Что-то существенно поменялось в моих соображениях, когда увидела физиономию полицейского напротив, озабоченную моим отсутствием. Приятно, что ж. — А ты чего не спишь? — зачем-то спросила я, чувствуя потенциал нереализованного разговора. Облокачиваясь спиной на свою дверь, смотрю в упор на него. Кажется, немного краснею. Но — плевать. Терять, особенно, нечего. Застаю его врасплох (или я выдумываю?) своим интересом. Но и он вынудил меня на это, задавая свой, свалившийся на меня, как гром среди ясного неба, вопрос: о времени моего прихода. Замешкавшись, с трудом находит, что ответить (судя по мыслительному процессу, читающемуся у него на лице): — Да я, в общем... — прочистив горло, произнёс так, словно ему неловко за то, что он сказал. — На работе был сложный день. Заснуть не мог. Раньше он не жаловался на службу, хоть она «и опасна, и трудна». Если бы не моя, синхронная усталость (хотя, очевидно, что в один ряд мою и его ставить было глупо), — я бы обязательно спросила, что такого у них произошло сегодня. У него действительно было помятое лицо, как будто он не спал... суток пять. Или, по меньшей мере, сутки. Но он, наверное, всегда так. Отчего-то мне показалось, что этот человек всегда отдаёт себя на благо другому и совсем не заботится о собственном. По крайней мере, это читалось у него на лице — в микроморщинках, а также это я успела понять, исходя из его немногочисленных рассказов, по утрам. Хоть и сам он никогда не признавался, что он — этакий герой, который скорее рубашку на себе разорвёт, чем допустит, чтоб из-под его рук кто-нибудь выскользнул, довольно очевидным оказался тот междустрочный факт, что Игорь Гром — настоящая «собака». В хорошем смысле слова. Только к профессиональному «нюху» ищейки добавлялись стальные мускулы, непоколебимый нрав и... — Ну, и волновался. Мало ли. — после того, как я одарила его многозначительным взглядом, он опять сжал плечи, чуть ли не вдавливая в них голову. — Да я и не сплю в это время обычно. — добавил, как будто это поможет ему «прикрыть» всё, что сказано ранее, нахмурившись и ещё чуть шире раскрывая дверь мне навстречу. — Понятно. Нить разговора, однако, всё равно была потеряна. Не резиновый. Рано или поздно это должно было себя исчерпать. Возвращаясь к «борьбе» с ключом, проворачиваю его в замке, напоследок разворачиваюсь, изучая лицо Игоря (едва ли там найдётся что-то новое, хотя...), и... выдаю, сама от себя не ожидая, предложение: — Не хочешь завтра в парк пойти погулять? Должен же чем-то ознаменоваться мой выходной. Глядишь — он и не откажет. Хотя, признаться, было немного или много страшновато. В первый раз я звала кого-то столь серьёзного, да ещё и живущего в квартире через стенку (прежде у меня никогда не было опыта тесного общения с соседями), на свидание. Сама. Подумалось: а не перегибаю ли я? И нужна ли мне эта история? С другой стороны, отошьёт — значит, не моё. А, если... — Да можно, наверное. — пожимает плечами, заметно оживляясь. — Хорошо. Тогда я завтра тебе позвоню. В дверь. — уточняю, на всякий случай, дико (как сама оцениваю на тот момент) и странно улыбаясь. Уже конкретно «мажет» от усталости и недосыпа. В семь утра я его точно будить не буду (если только он сам не встаёт и в выходные в такую рань) — отосплюсь перед следующей трудовой неделей. Часиков в десять — уже можно. — Тебе будет так удобно? — Да, давай. На этом наша странная беседа кончается, и я пропадаю в стенах своей однушки. Они, словом, снова давят на меня своей темнотой, серостью и безвыходным положением. Которое я основательно ощущала, попадая в их суровый плен. Хотелось биться головой о них, кричать, ныть о том, как «всё плохо». Но нужно было кормить себя и малыша, и я «вернулась» к жизни. Постаралась. Получилось слабо: слёзы настигли меня в тот самый момент, когда разогревала ужин. Не справляясь с их напором (и не берясь за эту сложную миссию, позволяя себе выплакаться — впервые за долгое время с момента последней истерики), «размазываю» своё существование по столу, садясь на табурет возле него и роняя голову на руки. Теряя остатки самообладания, начинаю допускать совершенно невнятные и абсурдные мысли, наподобие: «как напроситься сейчас к нему домой, чтобы не переживать это состояние в одиночку, ибо мне и так хватило сполна этих месяцев тревоги и самоуничижения?». Отбрасываю их в сторону, так как прекрасно понимаю, что это будет выглядеть никак в контексте наших нынешних отношений. Вернее, их отсутствия. То, что он ко мне по-доброму расположен и мы завтра идём гулять, не даёт мне никакого права претендовать на его свободу, комфорт, жилище и... поддержку. Но, почему-то, собственные увещевания не срабатывают, и приходится уже идти на поводу у слёз и спрашивать саму себя, что будет уместно звучать в данной ситуации, а что — нет, если появлюсь у соседа на пороге. Видимо, гормоны бьют по психике. Или они здесь не при чём. — «Игорь, тебе соль не нужна?» Нет, это глупо, совсем не так... «Гипнотизируя» взглядом своё же отражение в зеркале, «прокручивала» в голове разные варианты: с чем можно заявиться к нему в квартиру. Собственно, каждый из них был хуже предыдущего... Хотелось провалиться сквозь землю от стыда. Словом, не знала, на что я надеялась. По счастливому стечению обстоятельств, он позвонил сам. Я и не поверила, сперва. Отправилась открывать, хлюпая носом. Впустила. Подняла виноватый взгляд. Столкнулась с его голубыми глазами. Утонула в них, как написали бы в дешёвом, бульварном романе. Увидела в нём борьбу. Не смела сказать и слова, тем более — из того, что, минутой ранее, «репетировала». В один момент, спонтанно, уронила голову ему на грудь, перед этим вновь содрогаясь в рыданиях, не соображая, конфузит его и меня такое моё поведение или нет. Столкнулась с ним в объятиях, как будто всегда это делала. Вернее, «объятиями» это с трудом можно было назвать: я ревела, не сдерживаясь и разрешая себе, а он — мягко поглаживал по голове, прижимая к себе мягко, аккуратно. Боясь нарушить дозволенные границы. Кто бы мог подумать, что в этом положении мне будет так тепло и умиротворённо, и я не захочу выбираться из его рук, как минимум, до конца своих дней. Но, когда-то это нужно прекращать. Брать себя в руки и... — Ты за солью приходил? — смеясь, поднимаю на него глаза после моего проявления слабости и встречаю в них изумление (наверное, испугался женских слёз, с чего это я решила их ему продемонстрировать) и спокойное пристанище. То, что искала. Ещё там, на лестничной клетке, когда вернулась. Теперь уже не страшно это признавать. Потому, что, попросту, поздно. Я влюбилась. Очевидно и бесповоротно. Без шага назад. В то, как он смотрел на меня — боялась, в очередной раз, спутать это со своей блажью и фантазией, но хотела верить в то, что я вижу это впрямь, наяву, — как прикасался и как боялся навредить, как ждал там, у пресловутой двери. И как из его квартиры (и от него самого) пахло чем-то вкусным. Несмотря на то, что я никогда не поверю в то, что он пользовался каким-то дорогим и вычурным одеколоном, а в его жилище всегда царили чистота и благоухание (в том виде, в котором это обычно не было распространено у мужчин). Наверное, опять-таки, гормоны так «работают»: ищут приятное там, где его нет. Или всё ещё проще, без всякой магии: я люблю этого человека, и мне нравится вдыхать запах его тела. Даже если он сам — и его быт — далеки от идеала. Когда я позже побывала у него, я поняла, что это за запах: одновременно — чего-то горелого, кажется, освежителя воздуха, сырости, стирального порошка и холостой жизни. Почему, проходя мимо, хотелось там остаться — одному Богу должно было быть известно. Наверное, я точно потеряла остатки разума на фоне беременности. Точно, я же беременная. Всё время об этом забываю: когда кидаюсь или набираюсь смелости кинуться в омут с головой. Но лучше «в омут с головой», чем затягивающий омут как бездна беспрерывной тоски. — Нет. Услышал, как ты плачешь, и не захотел... Короче, подумал: может, ты захочешь выговориться. Предложение ещё в силе. Он был таким милым и искренним в своих объяснениях и... в целом. Внешне. Хотелось дотронуться до его едва наметившейся щетины, провести по ней ладонью, изучить каждый изгиб, залечить каждый шрам, зарыться рукой в волосы. Но я остановила этот неуместный порыв, «убив» его на корню. Мне стало совестно, что я не даю ему как следует восстановиться. После его-то работы. Это я страдаю ерундой. А он — преступников ловит. Причём, на износ. Но он так уверенно объял своими пальцами мои, давая понять, что «всё будет хорошо», что сопротивляться дальше было бессмысленно. — Да ерунда... — шмыгнула, улыбаясь, касаясь рукой кончика носа, собирая остатки своих душевных излияний. — На работе все достали. И в жизни... Нельзя так влюблённо смотреть на мужика, Марина. Перестань. Сейчас же. — Если хочешь — чай сделаю. У меня сегодня тоже день был... кхм, напряжённый. — Да, я уже поняла. Спасибо. — только и хватило сил произнести. Он понимающе кивнул и отправился в сторону моей кухни, я — за ним. — Я бы с радостью послушала, как ты. Сначала он опять, как будто, пропустил мои слова мимо ушей. А потом — что-то случилось, и он «раскрылся», говоря со мной. Аромат чая благоприятно сказался на мне, и больше не хотелось прервать эти мирские страдания в один, ничем не примечательный, тусклый Питерский вечер (коих много). Как бальзам на душу было слушать его рассказы: пусть и с ментовской службы. Никогда не думала, что меня в это «занесёт»: прихлёбывая крепкий чай, чувствуя себя как-то по-особенному на своём же стуле, на том месте, где ещё полчаса назад хотела покончить со всем, расслабленно смотрела на товарища Грома и забывала о том, что завтра, послезавтра и так далее — нервные, полные приключений, дни. Суматоха, подготовка к родительству, ответственность, только увеличивающаяся с каждым днём на один процент (да какой там: гораздо больше). Сейчас есть Игорь, кухня и невыразимое, ни с чем не сравнимое ощущение дома, комфорта и тепла. Кошку, что ли, завести, чтобы кто-то с работы, поздно вечером, так же встречал?.. Нет, Игорь — не кошка. Тут другое.