Сплетни при свечах

***

      Теплый свет от дрожащих огоньков свечей согревал насквозь промерзшую душу. Вокруг галдели воины, обрадованные очередным приемом пищи. Цвия же в этот раз, да уже, если честно, в который раз, нехотя перебирала бочковые овощи в тарелке, да все думала. О драконах, о метке, о конунге и данном им шансе. Останься она с семьей, как бы сложилась ее привычная жизнь? Поджидала бы ее смерть на каждом углу, как сейчас? И было бы ли ей так тоскливо?       Ресницы дрогнули: девушка едва заметно подняла свой лик, чтобы осторожно пробежать глазами по стенам помещения. А после, все так же хмуро, уставилась обратно в тарелку: не смотрит.       На хрупкие опущенные плечи бахнулась большая горячая ладонь.       — Чего такая кислая, мать? — громко булькнул веселый Харальд с полной чашей еды.       Воин сел рядом, стукнув тарелкой по столу. Плотный ужин едва не высыпался через борта. Цвия слабо улыбнулась товарищу. Но вышло дурно. Было жаль Харальда. После смерти Ульфа он продолжал быть веселым, улыбчивым. Но тоску в глазах ни за какой шуткой не спрятать.       — А много ли поводов радоваться? — новобранец громко хмыкнул.       — Мы все еще живы. А в день Сунны отправимся за драконами. Да и ужин смотри какой сегодня вкусный.       Вместо ответа, девушка тихо усмехнулась, а затем взяла новую ложку. Соленый кусок бочковой репы неприятно прохрустел на зубах, а затем комками спустился по горлу в желудок. Волна отвращения пробежала по телу, а с уст слетел тихий кашель. Еда оказалась противной. Драконы... погибать в день Сунны совсем не хотелось бы. Радоваться лишь тому, что все еще жива?       Глаза вновь поднялись на сына Орма.       — Хватит, — оборвала себя хмурая, зажмурив глаза.       — Ульфу тоже не нравилось, как я чавкаю.       От удивления, Цвия распахнула пошире глаза, да обернулась на соратника. Харальд едва заметно погрустнел.       — Это я сама себе...       — Надеюсь, там, в Вальхалле, он успеет соскучиться по мне, — перебивая девушку, добавил воин. Стало неловко. Сжав покрепче кулаки, Цвия пробежала коротким взглядом по чужому лицу, раздумывая, что же ответить.       — Харальд, — женская ладонь мягко коснулась крупного плеча. Воин сжал губы. — В тот ужасный день, в его глазах не было злобы. Он тебя дождется.       Дочь Бори осторожно похлопала новобранца по плечу. Улыбнулась, хотя на самом деле на душе было скверно. А здоровяк ее обнял, сжал покрепче: без поддержки в последнее время всем было худо.       — Я рад, что ты осталась с нами, — пробормотал тяжелый голос прямо в макушку. Цвия, чувствуя, что ее настрадавшийся нос вот-вот знакомо хрустнет, впечатанный в твердую мужскую грудь, усмехнулась.       — А будь я йотуншей с тремя сиськами, радовался бы больше? — глухо отозвалась она, погребенная в крепких руках. Воин довольно хмыкнул, а потом тихо зароготал.       — Да будь у тебя три сиськи, я бы еще подумал над тем, так ли нужна мне кюн-флинна.       Девушка тихо засмеялась, отталкивая любвеобильного приятеля.       — Я ей так все и расскажу.       За двумя одинокими новобранцами украдкой наблюдала пара серых грустных глаз. Где-то в горле было неприятно, но отнюдь не из-за противных овощей на ужин.       — Можешь еще вот, на ложке потренироваться, а я посмотрю, — продолжал увлеченно болтать Флок, протягивая приятелю деревянный прибор.       Но Ульвар даже не глядел на надоедливого соседа. Заметив, куда пялится соратник, сын Рига улыбнулся.       — Смотри-ка, так душевно веселятся. А ты все еще дуешься.       — Не дуюсь. Просто запутался, — тихо пробормотал мужской голос опять опуская взгляд.       — В чем? Объяснить еще раз? Это больше не Дьяр. Цвия. Девочка. Прямо как ты, только грудь побольше, но в штанах пустовато.       — Она врала мне. Мне, Флок, — воин слабо нахмурился, скорее ворочая кусочки овощей в чашке. — Разве я не заслуживал правды? После всего... что было.       — А что, ты какой-то особенный?       Сын Орма поднял глаза на девушку. Та все еще не смотрела на него. За весь ужин, ни одного, даже короткого, взгляда. Избегает после того, как он отказал в прогулке после тренировки?       — Ладно. Когда эту правду ты был бы готов услышать? — Ульвар наконец отвлекся. Проморгался, вновь обращая внимание на товарища, да лениво помешал харчи ложкой.       — Не знаю. Если бы сразу сказала. До того... — «Как я влюбился», — горько пронеслось в тяжелой голове.       — О, ну конечно. Почему бы ей сразу было не прийти к нам в сарафане? Сейчас же так хорошо.       Ульвар нахмурился.       — Прекращай.       — Она была вынуждена врать, чтобы заработать наше уважение. А теперь, конечно, можно воротить носом, сидеть ныть да обижаться.       — Не обижаюсь я, — прошипел воин. — Сейчас уж точно.       — Тогда почему не поговоришь? — непонимающе нахмурился Флок, раздраженный глупыми страданиями воина.       — Стесняюсь.       Новобранец, точно оскорбленный, нахмурился, обернувшись на товарища. С уст едва не слетел раздраженный смешок.       — «Стесняешься»? Ты в своем уме? Забыл, о чем мы говорили? Ты ведь согласился за завтра.       — Знаю. Завтра и поговорю.       — Когда? Когда меж ног к ней полезешь?       Как назло, именно на этом моменте все новобранцы почему-то притихли. А затем странно обернулись на Флока и Ульвара. Даже Цвия наконец тоже подняла глаза.       — Продолжаем есть, отбой через полчаса, — хмуро окликнул отряд Ивар, а затем с презрением глянул на двух дураков. Если изначально его и позабавила невинная попытка сына Орма изучить женское тело, то сейчас продолжающийся разговор начинал его раздражать.       Все воины опустили лица и продолжили есть свой ужин. Ульвар сжал челюсть, да обернулся к растерянному Флоку.       — Хватит совать свой нос туда, куда не просят. Спасибо за помощь, — берсерк поставил полупустую миску на стол, а затем быстро поднялся со скамьи. — Но на этом все.       Громкий хлопок входной двери не понравился многим. По отряду прошлась волна недовольной возни, однако тем все и закончилось. Хмурый сын Рига, оставшись в полном одиночестве, недовольно брякнул и свою чашу овощей на стол.       Цвия сжала зубы. Хотелось выйти следом за соратником, но она себя резко осадила. «Ношусь за ним, как пес дворовый», — то было правда, кусавшая щеки.       — Ух, ну все-таки хороша сегодня похлебка. Ты свою-то доедать будешь? — как бы невзначай бросил Харальд, косясь на почти целую миску в женских ладонях.       — Нет. Бери, если хочешь еще, — пребывая где-то глубоко в своих мыслях, отозвался тихий голос.       — Все-таки хорошо, что тебя оставили. Добрая ты.       Цвия натянуто улыбнулась, наконец взглянув на товарища. А самой от себя же тошно. Девушка едва разлепила резко сухие губы.       — Я пройдусь.       — Ага, — промычал довольный новобранец, перенимая из хрупких ладоней стряпню.       И та, проклиная себя, тут же выскочила на холодную улицу.

***

      Выбежав из душной лачуги, Цвия бросилась в объятия одинокого холода. С сухих уст сорвался невесомый клуб пара. Резво вздымающаяся грудь как-то неловко замялась, а голубые глаза взволнованно пробежались по округе: пусто. Воин точно исчез. Испарился, как и первый женский вздох на ветру. Неловкость оцарапала плечи. И что сейчас? Не возвращаться же обратно.       Нетвердой походкой девушка двинулась дальше, робко оборачиваясь назад. Одна, потерянная, глупая. Цвия прикусила потрескавшуюся губу, а затем едва ускорила шаг.       А на улице пусто. Все берсерки попрятались по своим баракам, а курицы — по тесным хлевам. Зимняя тьма сонно окутала поселение, во многих домах трудолюбивые хозяйки уже гасили свечи. Пришлось немного побродить, чтобы найти все еще «живую» хижину. В окнах небольшой лачуги Адамины все еще горел блеклый свет. Стыд и смущение стиснули виски. Нечего Цвие здесь делать. Но вопреки грустным мыслям, слабые ноги повели ее к знакомому крыльцу.       Белые костяшки тихо постучали по деревянному косяку. А через время дверь отварилась. В небольшой щели показалось измотанное женское личико. Но стоило хозяйке получше рассмотреть гостью, на светленьком лице появилась добрая улыбка, а дверь распахнулась шире.       — Это ты! Проходи-проходи.       Девушка была лишь в ночной тунике в пол. Вероятнее всего, уже готовилась ко сну. Однако, переступая через свою неловкость, дочь Бори все же вошла в хижину, прикрывая за собой дверь.       Ходить Адамине, кажется, с каждым днем было все тяжелее. А потому Цвия охотно помогла девушке дотопать до большого стола у окна.       — Прости, я не сильно помешала? — измученным голосом вздохнула воительница.       — Пустяки, мне в последнее время совсем не спится. Хоть поболтаем, — тяжело охая, но не прекращая улыбаться, ответила милая фрекен. — Хочешь чаю? Я как раз заваривала себе шиповник с листьями смородины.       — Да, буду благодарна. И, — Цвия подскочила, как только увидела, что Адамина начала вновь вставать, а затем продолжила: — в этот раз я сама.       Светловолосая неловко посмеялась, придерживая округлый живот, и приняла помощь. Под короткими наставлениями Цвия заварила две чашечки душистого напитка и, наконец, села рядом.       — Вы, наверное, только-только поужинали? — виновато вздохнула Адамина.       — Да.       — Жаль. В последнее время я такая голодная. Особенно ближе к ночи. Хотела предложить по лепешке с маслом, но уже и правда поздно, — на миловидном лице растянулась улыбка, в то время как на лице дочери Бори глаза расширились точно с две золотые монеты.       — Конечно! Да я ради масла с лепешкой готова на все, — заливаясь слюной, затараторила взволнованная новобранка.       Травница вновь по-птичьи засмеялась, придерживая свой животик.       — Правда?       — Я все подготовлю, только скажи, где и что взять.       И совсем скоро у девушек оказалось и приятное дополнение к чаю. Вдыхая сладкий аромат жирной, подогретой у огня, лепешки, беременная растянулась в улыбке и сделала первый долгожданный укус. Вслед за ней принялась за лепешку и Цвия. Довольные девушки понимающе улыбнулись друг другу, а затем, прожевав, тихо посмеялись.       Проглотив сладкий кусочек, Адамина по-доброму вздохнула.       — Какая же ты все-таки славная и невероятно смелая девушка, Цвия!       Воительница тут же улыбнулась, а после… А после на лицо просочилась неловкая печаль.       — Глупая и бесстыдная лгунья, — шикнула она.       — Не брань себя! Тебя же в итоге приняли как свою.       — Вот именно. «Как свою». Но я не одна из тех, с кем бок-о-бок сражаюсь, — пояснила девушка, а затем тише добавила: — да и не все приняли.       Новый кусок теплой лепешки угодил в голодную женскую пасть. Новобранец запила вкусность горьким чаем, а после тоскливо прожевала мякоть.       — Все мы немного не свои, это нас и объединяет, — добродушно начала хозяйственная травница. — Мане — ребенок. Ему здесь не место. Как и мне, в моем-то положении. Каждый второй воин подумывает о том, что недостаточно хорош и занимает чужое место. Оддманд, Сигвальд, — девушка тяжело вздохнула, погладив подушечкой большого пальца край деревянной чашки, а позже тише продолжила: — даже они порой думают о том, что не имеют права здесь находиться.       Цвия ненароком вспомнила личный разговор, услышанный ей между Адаминой и Сигвальдом. Стало вдруг слишком неловко. «Моя гагарочка». С какой же любовью и теплом ее называл вечно угрюмый при всех наставник. Каково это, когда тебя любят вот настолько?       Пусть Цвия того и не знала, она точно понимала, что, когда тебя не любят никак, погано.       — Я тебе завидую, — тихо пробормотала девушка, опустив взгляд на округлый живот травницы. Неловко потупив в него взгляд, воительница живо подняла глаза обратно на светловолосую.       — С чего бы? — на розовую щеку легла мягкая, почти материнская ладонь. Руки Адамины пахли так же, как и руки родного отца: травами и огнем. Противный горький ком подкатил к горлу. Пришлось вновь опустить взгляд, чтобы тут же не заплакать.       — Ты любишь, и ты любима.       — Мне просто есть кого любить, — коротко усмехнулась девушка. — А тебе?       Темноволосая неловко повела плечами, подняв взгляд на замерзшее стекло. Прозрачный силуэт жалкой девушки в окне приторно мазнул по глазам. Захотелось тут же отвернуться, если бы глаза случайно не зацепились за одинокую тень на улице. Далекую, едва заметную в бледном свете луны. Воин.       — Есть, а толку-то? — девичьи пальцы принялись неловко крутить горячую чашку в руках.       Из любопытства, довольная травница едва наклонилась к столу, чтобы внимательно осмотреть улицу. Заметив того же воина, расплылась в восхищенной улыбке.       — Ульвар? — тихо прошептала светловолосая, точно ей вновь было десять лет. Лицо воительницы тут же вспыхнуло румянцем.       — Еще чего! — тонкие пальцы крепче впились в мягкую лепешку. — Дурак он.       — Цвия, я же не вчера родилась. По глазам все вижу, — ресницы дрогнули, вновь открывая смущенный голубоглазый взгляд. — Ульвар хороший парень. Вы же так славно ладите!       — Хороший, — с иронией вторила воительница. — Да вот только с того самого дня, как узнал обо мне правду, избегает. Недостойна я.       — Глупость! Еще помиритесь.       В ответ Цвия сумела лишь пожать плечами, запивая горечь обнадеживающих слов ароматным чаем. Кусочек засушенной заварки случайно проскочил меж губ дальше, в горло. Дочь Бори вдруг закашлялась, едва ли не разливая остатки напитка, и хрупкая женская ладонь, легшая на спину, заботливо погладила ее плечи. Уши вновь приласкал нежный хохот.       Адамина была прекрасной. Аккуратной, милой, светлой. Такую не тяжело полюбить. А Цвия? Точно драугр вонючий, сидит здесь с ней, ничем от мужика рядового не отличается. А сквернословит-то как? Любой деревенский пьянчуга ушки свои неподготовленные поспешит закрыть, если она только рот разявит. Дура неотесанная. Такая не то что Ульвара, козла старого недостойна.       — А вы уже целовались?       Ласковый женский шепот обдал край уха теплом. Удивленная новобранец обернулась на улыбающуюся травницу, а затем слабо покраснела.       — Нет! Марать еще об него губы свои! — она бы с удовольствием, да вот только кто ей даст? Адамина чуть поджала уста, испуганная тем, что перешла черту дозволенного, а затем осторожно продолжила:       — Может, он на это и обижается? — хмурость воительницы сменилась непониманием. Тогда светловолосая чуть смелее пояснила: — Все это время вы ведь терлись друг рядом с другом, но ничего такого не делали. Ведь Ульвар думал, что ты парень. А оказалось — очень красивая девушка. И совсем не стремилась его ни поцеловать, ни даже приобнять.       — По морде потому что прилетело бы.       — Но сейчас же не прилетит, — чуть закатив с улыбкой глаза, усмехнулась травница. Цвию начинала злить ее беспечность и непонимание всей ситуации.       — Он меня в целом избегает, Адамина.       — Так может потому что очень желает любви?       «Любви». С ней? Желать с такой как она любви невозможно. Правда, ведь?              За покрасневшим лбом зашевелились извилины мозга, в попытке вспомнить все те моменты, когда воин действительно относился к ней не так, как ко всем остальным. Часто он Харальда лепешками медовыми кормил? А Ульфа учил метать ножи? С Флоком хоть раз за руки держался? Хоть на кого-нибудь он смотрел так, как на нее? Припомнить не получалось.       В неуверенной попытке скрыть свою красноту за напускной злостью, Цвия насупила брови, рассматривая болтающуюся на дне деревянной чашки заварку.       — Так и это… И что тогда?       — Тебе нужно сделать первый шаг. Показать, что он тебе нравится,— голова пошла кругом от того, как стыд влюбленности сдавил внутренности. Еще ни разу в жизни Цвия не делала ничего такого. И уж тем более не признавалась в своих чувствах. Да и не было, по правде говоря, кому. Ульвар был первым, кто вот настолько смог всколыхнуть девичье сердце. Пробрался-таки, волчара наглый.       — Он обижен на то, что я его обманывала, — не в попытке переубедить, а скорее вопрошая совета, что с тем делать, сказала хмурая девушка.       — Вот и извинишься.       С обкусанных губ слетел недовольный смешок. Цвия отвернулась от нежной улыбки Адамины, которая, видимо, возомнила из себя гуру очевидных советов, совсем не догадываясь, что по сравнению с ней, травница действительно была «о-го-го» каким экспертом.       — Обойдется. Я уже столько раз просила прощение, что скорее язык в кровь сотру, чем он меня простит, — воительница мигом запрокинула в себя остатки горького чая так, словно то была самая крепкая в мидгарде медовая брага.       — Извиняться ведь тоже надо уметь.       Цвия озадаченно глянула на беременную фрекен, а та хитро похихикала, прикусив пухлую губку. Вечер незаметно сменился ночью, а невинные беседы — интригующими рассказами.

***

      — Эх, банька! — довольно охнул большой Харальд, бухаясь на свою койку. — Яйца уже со дня Одина чешутся.       Двое хмурых воинов с легким осуждением покосились на товарища, но ни один из них ничего не сказал. После, Флок и Ульвар презрительно зыркнули друг на друга, а затем уткнулись каждый в свою сторону. В бараке были только они. Весь остальной отряд слонялся по своим делам, и лишь эти трое сидели сложа руки, да ждали, когда вернется наставник с благой вестью: баня наконец растоплена.       Ульвар сторонился Флока еще со вчерашнего вечера, а тот и не стремился вернуть налаженный контакт. Своей грубостью, сын Орма оскорбил временного «наставника».       Это расстроило сына Рига вдвойне, ведь неопытный новобранец стал его некоторым «делом», которое хотелось довести до успешного конца. А в итоге этот недотепа из гордости решил все взять в свои руки. «Балбесина», — продолжал хмуриться про себя Флок.       — Эй, Ульвар! — шепнул довольный новобранец, почесывая зудящий бок. — А у тебя с Цвией что-то есть или вы пока… так.       — Как? — с презрением прищурился сын Орма, отвлекаясь на улыбку Харальда.       — Ну, морозишь ее может, или она тебя?       Ульвар перевел взгляд на Флока. Тот делал вид, что даже не слушает, разглядывая свои совершенно идеальные тонкие пальцы.       — Ну есть что-то, — буркнул недовольный воин, перебиваемый возмущенным смешком сына Рига.       — И как вы? Дальше бусек уже зашло? — игривая фраза ударила смущенного воина прямо под дых.       — «Бусек»? — с кривой лисьей ухмылки снова раздался хохот. — У них даже этого еще не было.       — Да ну?! Ульвар, брат!       — Хватит! — шикнул залившийся кровью парень. Неосознанно сминая пальцы, сын Орма продолжил: — Это не ваше дело. Да и ладно я, за девичьей спиной говорить о таком некрасиво.       Однако, было уже поздно. Харальд смотрел на Ульвара с сожалением и желанием помочь. Цвия же помогала ему однажды советом.       — А принеси ей курицу! Мясистую. Кюн-флинна пусть и не повелась, но трюк ведь явно рабочий, — загорелся идеей добродушный соратник.       — Харальд, — шикнул сын конунга, да спрыгнул со своей койки. С недовольным прищуром парень словно бы отобрал у подушки свой клинок и спрятал тот за поясом. — Я сам со всем разберусь, понятно?       И, не выдержав неожиданного желания моментально покинуть барак, избегая неприятной беседы, Ульвар выскочил на холодную улицу, оставив после себя лишь негодование и неясность. Сын Рига насупил густые брови, уставившись на захлопнутую дверь.       — Чего это он в последнее время такой нервный?       — Дурак потому что, — выплюнул Флок, откинулся на сложенную под затылок руку да вздохнул.

***

      Морозный воздух тонкими струями проник в раздутые ноздри, остужая горячую голову. «Курицу». Идея-то хорошая. Вот только где бы сыну Орма по-быстрому эту «курицу» найти? В голове зародилась кое-какая мысль, но действовать пришлось бы быстро.

***

      Зашел в парильню Ульвар, когда все новобранцы уже заканчивали свои умывания. Парень казался запыханным, пальцы в некоторых местах были случайно порезаны, но на лице светилась улыбка. Пусть и очень робкая, почти стеснительная.       Воды в ведрах осталось совсем немного, а потому воин старался сильно не обливаться, чтобы оставить девушке побольше. Домывался уже в полном одиночестве. А вышел в пустой предбанник, когда входная дверь в раздевалку отворилась, показав на своем пороге девушку.       Так они и застыли. За спиной Ульвара клубился жар да духота, а за Цвией — морозные просторы. От вида подтянутого мужского тела, обвитого лишь одним льняным полотенцем, девушку бросило в легкую дрожь, но та не сразу вспомнила о том, что в последнее время воин не очень-то желает с ней общаться.       Осознание пришло резко, сквозняком пробрало голову.       — Я думала, вы уже закончили, — холодная ладонь поспешила обратно прикрыть дверь, но воин неожиданно спохватился.       — Стой, — дочь Бори хмуро подняла голубые глаза, стараясь не обращать внимания на славные мышцы новобранца. — Мне осталось только одеться. Проходи.       По спине прокатилось пару мурашек. «Заходить? Он ведь почти голый!» — будь на его месте кто угодно другой, воительница незамедлительно отмела глупую затею и стала бы дожидаться своей очереди на улице. Но перед ней сейчас он.       Смущение охватило женские щеки, и девушка сделала первый неуверенный шаг в раздевалку. А тяжелая дверь медленно и осторожно прикрыла ее спину, ограждая этих двух от всего остального мира.

***