9.2

Вскоре красочная линия полуготовых коктейлей украшает всю длину стола. Несколько разных спиртных напитков согревают твой желудок, заставляя голову чувствовать себя невероятно легкой. — Знаешь, что нам делать со всем этим? Силко мычит одновременно вопросительно и с подозрением. — Алкогольная игра. — Хочешь поиграть в игру? — Мгм. Почему бы и нет. — Я могу придумать несколько причин. — О, да ладно. Побалуй меня. Силко приподнимает бровь, откинувшись назад; ботинок упирается в край стола, а рука лениво закинута на спинку дивана. — Я еще недостаточно тебя баловал? Я позволяю тебе пить мой очень дорогой виски. Я отдаю тебе несколько часов своего времени каждую неделю, когда у меня, безусловно, есть дела поважнее. И у тебя по-прежнему есть все пальцы на руках и ногах, несмотря на твою постоянную дерзость. Ты улыбаешься ему, медленно и широко: — Тогда побалуй себя. Он глубоко выдыхает через нос и делает большой глоток напитка («Сайдкар» — еще одна классика). — Очень хорошо, — неохотно бормочет он. — Правда или действие? Его правый глаз закрывается от усталого раздражения, и он массирует переносицу большим и указательным пальцами: — Ты действительно хочешь играть в такую ​​детскую игру? —Ты играл в нее в детстве? — Нет. — Тогда да, я хотела бы поиграть. Это обряд посвящения. Он пронзает тебя испепеляющим взглядом: таким, который заставил бы любого другого наложить штаны. Но ты стала слишком самодовольной, так что это просто подстегивает тебя: — Правда или действие? — Ни один из вариантов меня не привлекает. — Ладно, тогда я выберу за тебя. Правда. Хм, — ты постукиваешь пальцем по подбородку, размышляя. Он вращает свой полупустой стакан, как и ты, и не мог бы выглядеть более равнодушным, даже если бы попытался. — Какое твое самое стыдное воспоминание? — Я не собираюсь отвечать на это. — Тогда тебе придется выпить. Он бросает на тебя равнодушный взгляд поверх своего стакана, делая глоток коктейля. — Ладно, теперь ты спрашиваешь меня. Его грудь поднимается и опускается в долгом, усталом вздохе, прежде чем он бормочет так, словно вопрос причиняет ему физическую боль: — Правда или действие? — Правда. — Тебе нравится причинять мне душевные страдания еженедельно? — Да, очень. Правда или действие? — Первый вариант. Ты закатываешь глаза на его нежелание нормально разговаривать: — Чего ты больше всего боишься? Он делает еще один глоток, и ты запрокидываешь голову назад, разочарованно ворча в потолок: — Ты сегодня такой скучный. — А ты еще более невыносима, ​​чем обычно, — резко говорит он, но в его словах нет настоящей язвительности, поэтому ты опускаешь подбородок и мило улыбаешься ему. Он бросает на тебя один из своих высокомерных взглядов и наклоняется вперед к пепельнице, которая стоит среди стаканов. Он берет наполовину готовую сигару, лежащую на краю, а также зажигалку, лежащую сбоку. Несмотря на то, что ты пьяна, тебе каким-то образом удается ловко выхватить металлическую коробку прямо из его пальцев. Он сердито смотрит на тебя, незажженная сигара висит между его губ. — Я убивал людей и за меньшее. Ты ухмыляешься ему. Маленькие вспышки пламени танцуют на краю твоего зрения, когда ты щелкаешь колесиком несколько раз, прежде чем сунуть зажигалку в задний карман. — Ты сможешь получить ее обратно, когда будешь играть как следует. Он холодно смотрит на тебя, пока его пальцы ныряют в карман, и он достает коробок спичек. Ты выхватываешь его тоже и издаешь радостный смешок, когда он делает отчаянную, но тщетную попытку его схватить. Ты убираешь коробок подальше от него. Его глаза сверкают, а лицо напрягается. — Играй хорошо, — дразнишь ты, коробок спичек в карман рядом с зажигалкой. Его ноздри раздуваются, и он достает сигару изо рта, бросая ее обратно на стол, прежде чем повернуться к тебе: — Правда или действие? — рычит он. — Действие. — Верни мою зажигалку. Сейчас же. Ты целенаправленно делаешь глоток напитка и смотришь поверх бокала, как его лицо еще больше темнеет. — Правда или действие? — невинно спрашиваешь ты. Он не отвечает очень долго, только продолжает сверлить тебя взглядом, от которого у тебя покалывает кожа. Это опасно. Это захватывающе. Это заставляет тебя задуматься, насколько далеко ты можешь зайти — насколько долго сможешь оставаться безнаказанной. Ты видишь, как он приходит к внутреннему решению не убивать тебя и наконец неохотно отвечает: — Правда. — Что ты подумал, когда увидел меня в первый раз? — О, хорошо, мой алкоголь прибыл, — усмехается он. Ты обиженно хмуришься, но, по крайней мере, его самодовольство помогает развеять кислое настроение: — Твоя очередь. — Правда. — Какой твой любимый цвет? Ты морщишь нос: — Это то, что ты хочешь знать? Он мычит в подтверждение, и ты бросаешь на него косой взгляд. — В чем твоя игра? — Никакой игры. Это простой вопрос. — Именно, — говоришь ты, подозрительно прищурившись, — я думала, ты спросишь меня о моих самых темных секретах. — Хочешь, чтобы я спросил, какой у тебя самый темный секрет? Ты сразу же вспоминаешь, как шелковисто скользила его рубашка по твоей коже, когда ты провела пальцами между ног и... Взгляд Силко обостряется, как гончая на запах, и ты чувствуешь, как кровь отливает от твоего лица. — Нет. Никаких дополнительных вопросов, — настаиваешь ты, указывая на него пальцем. — Я отвечу на твой тупой вопрос о цвете. Он терпеливо ждет, пока ты обдумываешь это. По правде говоря, ты не думаешь, что у тебя есть какой-то один любимый цвет. Есть много тех, которые просто нравятся. Но ты обнаружила, что в последнее время тебе начинает нравиться красный цвет. И черный. И золотой. Ты смотришь в его правый глаз. И зеленый. Ты смотришь в его левый глаз. — Оранжевый, — решаешь ты. Он слегка наклоняет голову: молчаливая просьба о пояснении. — Это не тот цвет, который замечаешь очень часто. Поэтому я думаю, что это делает его более особенным, когда видишь его. Он заставляет остановиться и обратить на него внимание. Выражение его лица не меняется, он просто хрюкает, и ты принимаешь это за знак того, что он достаточно удовлетворен ответом. — Правда или действие? — Правда. — Как ты это получил? — ты постукиваешь ногтем по своим передним зубам. — Я столкнулся с металлическим ботинком миротворца, когда мне было двадцать с небольшим. — Эээ, — ты издаешь звук гудка, — Ты знаешь правила, Силко. Попробуй еще раз. Он властно смотрит на тебя: — Ты не веришь, что меня пнул по зубам миротворец? — Нет, я абсолютно верю, что это так. Возможно, не раз, если ты был таким болтливым дерьмом, каким я тебя представляю в молодости. Но я спросила, как ты повредил зубы, и не думаю, что ты говоришь мне правду. Твоя самодовольная улыбка только растет, когда его губы опускаются вниз. — Я был пьян, — наконец признается он. — И? Он цокает и неохотно добавляет: — Споткнулся и ударился о край бильярдного стола. Твой хохот — чистое зло. Он прищуривает правый глаз, когда ты радостно хихикаешь и суешь ему в руку еще один напиток: — Пожалуйста, пожалуйста, продолжай пить. Я действительно хочу встретиться с пьяным Силко. Он намеренно ставит лишний напиток обратно на стол и спрашивает: — Ты о чем-нибудь жалеешь? — Погоди, ты не задал мне вопрос. — Я предполагал, что ты выберешь правду. — Тебе никогда не следует ничего предполагать. Его губы дергаются от нетерпения: — Правда или действие? — Действие, — легко говоришь ты. Он не торопится, размышляя, и уголок его рта время от времени приподнимается. Ты буквально можешь видеть, как он строит планы — лукавый огонек в зеленом глазу, который вспыхивает каждый раз, когда он придумывает новую идею, а затем отвергает ее. Ты умираешь от желания узнать, что происходит в его голове. — Мне нужна долговая расписка. Такая, которую можно будет использовать в любое время для всего, на что я захочу ее использовать. — Хочешь одолжение? — Да. — Ты бросаешь мне вызов, чтобы я дала тебе, Глазу Зауна, самому опасному человеку в Нижнем городе, если не на всей Рунтерре, долговую расписку. — Верно. — Ты понимаешь, как безумно это звучит, да? — Я в курсе. На его лице легкая улыбка, которая сильно преуменьшает серьезность его просьбы. Ты смотришь на него еще несколько мгновений, прежде чем пожать плечами: — Ну ладно. Его улыбка становится шире, и ты задаешься вопросом, не задумал ли он что-то. Он протягивает тебе руку, и ты ее пожимаешь, таким образом, скрепляя свою сделку с дьяволом. — Ты заставишь меня что-то подписать? — Нет нужды. Я верю твоему слову. — Приятно знать. Правда или действие? — Правда. Ты хмыкаешь себе под нос: — У тебя есть татуировки? — Да. Ты ухмыляешься и нетерпеливо наклоняешься к нему: — Где? Сколько? — А-а, — упрекает Силко, — Никаких дополнительных вопросов. — Ладно, тогда следующий раунд. — Правда или действие? — Правда. — Какая твоя самая большая мечта? Чего ты больше всего хочешь достичь в жизни? — Хм, — думаешь ты вслух, покусывая губу и устраиваясь поудобнее на диване, — Знаешь… я не уверена на сто процентов. Но, полагаю, я всегда чувствовала, что есть некий определенный горизонт, к которому я стремлюсь. И есть эта тяга в моем нутре, которая, я убеждена, приведет меня к нему. Я пока понятия не имею, что это, но надеюсь, что узнаю, когда доберусь туда. Он тихо оценивает тебя. — Но если ты спрашиваешь про что-то конкретное, — добавляешь ты, — думаю, было бы здорово открыть свой собственный бар. И я бы хотела когда-нибудь обрести семью. — Детей? Ты слегка морщишь нос: — Не знаю насчет этого. Я не обязательно имею в виду семью в традиционном смысле. Я просто хочу найти место, которому буду безоговорочно принадлежать. Его грудь слегка расширяется, как будто он собирается что-то сказать, но выдыхает, и слова не произносятся. Ты даришь ему многозначительную улыбку: — Правда или действие? — Действие, — самодовольно отвечает он, явно думая, что избежал твоего последующего вопроса о своих татуировках. Силко — человек, который никогда не совершает ошибок, особенно таких неосторожных. Он слишком расчетлив, слишком осторожен. Поэтому ты получаешь огромное удовольствие от едва заметного изменения в выражении его лица, когда он понимает, что только что сделал. Ты не можешь поверить своей удаче. Должно быть, он более пьян, чем кажется. — Покажи мне свои татуировки. Его губы сжимаются: — Нет. — Пожалуйста? — Нет. — Если хочешь вернуть зажигалку, то должен показать. — Мне ничего не нужно делать. Его тон резкий и не оставляет места для обсуждения. Но что-то в нем все равно заставляет тебя задуматься. Ты оцениваешь его: выражение лица, язык тела. Силко всегда осторожен по своей природе, но сейчас он ведет себя совершенно скрытно. Если ты думала, что он скрывает что-то личное или сентиментальное, то можешь не настаивать. Но, к сожалению для него, то, что ты чувствуешь, — самосознание, и пьяный туман делает тебя немного безрассудной. — Я покажу тебе мои, если ты покажешь мне свои. — Вряд ли это стоящая сделка, — фыркает он, бросая взгляд на твои открытые руки и несколько избранных изображений, которые их украшают. Ты медленно качаешь головой: — К сожалению, руки — не единственная часть моего тела, покрытая татуировками. Его взгляд заинтересованно заостряется, и он наклоняет голову: — К сожалению? Ты хихикаешь, знаешь, что теперь он у тебя на крючке: — Когда я была подростком, я приняла очень плохое, очень постыдное решение. Он смотрит на тебя несколько долгих, напряженных мгновений. В конце концов, его любопытство побеждает: — Сначала ты. И если я посчитаю это решение таким же плохим, как мое... я, возможно, подумаю об этом. Ты стараешься не позволить своему триумфу отразиться на лице, когда ставишь свой напиток и встаешь. Комната слегка наклоняется, и ты соответствующим образом меняешь положение тела. И затем твой мозг наконец включается, и твоя бравада немедленно исчезает, когда ты понимаешь, что собираешься сделать. Кончики ушей начинают гореть. Но он сидит там, ожидая. Одна длинная нога скрещена на другой, руки небрежно раскинуты вдоль спинки дивана. Носок его ботинка рисует терпеливые круги в воздухе, и небольшая, удивленная улыбка играет на его губах из-за твоего очевидного смущения. Его глаза скользят вверх и вниз по твоему телу, явно пытаясь угадать, какую часть ты собираешься обнажить. — Ты собираешься использовать это, чтобы шантажировать меня в один прекрасный день? Он наклоняет голову: — Это зависит от того, дашь ли ты мне повод. Ты хмуришься. Уголок его рта приподнимается, и он прикладывает руку к сердцу: — Если когда-нибудь возникнет необходимость шантажировать тебя, я обещаю найти другую информацию, с помощью которой это можно сделать. — Это едва ли обнадеживает, — бормочешь ты. Он отвечает на твое беспокойство лишь тихим, темным смешком. Ты поворачиваешься к нему спиной и пытаешься сосредоточиться на книжных полках напротив тебя, несмотря на то, что они слегка колеблются, словно какая-то жестокая оптическая иллюзия. Черт возьми. Почему ты никогда не научишься держать закрытым свой проклятый рот? Ты несколько раз переминаешься с ноги на ногу и чувствуешь все своими нервы от кончиков пальцев. Чувствуешь, как его взгляд скользит вверх и вниз по твоему позвоночнику, и решаешь, что лучше всего просто сделать это. Как можно быстрее. Ты издаешь короткий, резкий звук нервного разочарования, прежде чем стянуть пояс брюк, обнажая верхнюю часть правой ягодицы. Ты вздрагиваешь от внезапного хохота за спиной — звук совершенно незнакомый. Богатый и темный, как свежевспаханная земля. Несмотря на твое унижение, он пробирается по твоему позвоночнику, как теплые пальцы, и залезает в разум, где, как ты знаешь, он пустит корни и будет преследовать тебя своими восхитительными отголосками. Ты натягиваешь штаны и разворачиваешься, глядя сверху вниз на мужчину, который продолжает смеяться над тобой. — Я же говорила, я была молода. Тебе было семнадцать, если быть точным, и тогда ты была такой же импульсивной, как и сейчас. Ты пьяная ввалилась в тату-салон и не особо задумывалась о дизайне, который выбрали для тебя твои друзья-мудаки. Вот так ты и оказалась с ужасно нарисованной свиньей на задней точке. Что было бы не так уж и плохо... если бы свинья еще и не танцевала на шесте, и татуировка не сопровождалась словами Приносить бекон домой. Силко начинает кашлять между своими глубокими, раскатистыми смешками, как человек, который слишком много курит и совершенно не привык смеяться так свободно. Ты снова падаешь на диван и хватаешь ближайший напиток (амаретто сауэр) — выпивая его залпом, чтобы скрыть пылающие щеки. — Что на тебя нашло? — хрипит Силко. — Я думала, это будет забавно, — бормочешь ты, проводя пальцем по краю стакана и отказываясь смотреть на него. — Это очень забавно. — Ясно, — невозмутимо говоришь ты, наконец поднимая взгляд. Он определенно ликует — но в той же сдержанной манере, в которой делает всё. Ты решаешь, что тебе надоело быть объектом шуток. Поэтому мило улыбаешься и наклоняешь голову, — Но разве это так же плохо, как у тебя? Его веселье исчезает так основательно, как будто его и не было изначально. — Все честно, Силко, милашка. Он долго и пристально смотрит на тебя. Упрямый, как мул. Ты пробуешь другую тактику: слегка смягчаешь голос и искренне наклоняешь голову: — Я действительно не понимаю, как твоя татуировка может быть хуже, чем моя. Выражение его лица непроницаемо, и, кажется, проходит целая вечность, прежде чем он наконец произносит мягкую команду, от которой у тебя по спине пробегает дрожь. — Закрой дверь. Ты встаешь и делаешь, как он говорит. Звук задвижки звучит почти зловеще в мертвой тишине его кабинета. Молча садишься обратно, аккуратно складывая руки на коленях и поджимая губы, чтобы не ухмыльнуться. Ты не уверена, насколько хорошо с этим справляешься. Его грудь поднимается и опускается с ровным, спокойным дыханием. Но ты можешь сказать, насколько он подавлен. В конце концов он поднимается со своего места, и твое сердце неловко бьется один или два удара, когда он встает прямо перед тобой и наклоняется. Он опирается руками на спинку дивана, по обе стороны от твоих плеч, и пристально смотрит на тебя из-под бровей. — Это не покинет эту комнату. Ты молча скрещиваешь пальцы на сердце, не доверяя себе произносить слова. Он мычит и снова выпрямляется. Его глаза не отрываются от твоих, когда он зацепляет большой палец за верхнюю пуговицу своих брюк. Она открывается. С твоих губ срывается короткий истерический смешок, и ты зажимаешь рот рукой. Его лицо напрягается от раздражения: — Ты можешь вести себя по-взрослому? Ты торопливо киваешь и крепко сжимаешь руки на коленях. Кусаешь губу в яростной борьбе, чтобы снова не рассмеяться, и пытаешься сделать глубокие вдохи, чтобы успокоиться. Ты зажата между головокружительными нервами и невыносимым ожиданием. Он расстегивает следующую пуговицу, и пламя в твоем животе поднимается опасно высоко. Тебе внезапно становится слишком жарко, а твоя одежда неприятно натирает кожу. Он заправляет рубашку в жилет, чтобы она не мешала, и зацепляет большими пальцами верх брюк, слегка стягивая их вниз, чтобы обнажить бледный выступ тазовых костей и элегантные симметричные отметины на них. Твои губы мягко раскрываются от удивления и изумления. Татуировки прекрасны. Не слишком большие или вычурные. Просто искусные и замысловато детализированные. Две розы, по одной на каждом бедре, выполнены в оттенках серого. Каждая венчает тщательно продуманный клубок листьев, завитков и шипов, которые струятся V-образно под его брюками. — Где они заканчиваются? — выдыхаешь ты. — Не дави, — низкий тембр его голоса содержит предупреждение, которое заставляет твои вены дрожать. Ты не можешь оторвать взгляд от татуировок. И от его пупка. — Чего ты смущаешься? — спрашиваешь ты, мучительно задыхаясь. — Не знаю, заметила ли ты, — холодно отвечает он, — но они в довольно деликатном месте. — Но все равно. Они великолепно сделаны, — тебе наконец удается поднять на него глаза. — Это действительно красивые татуировки, Силко. Его глаза тлеют, как горячие угли, и скользят по твоему лицу в поисках чего-то. Ты понятия не имеешь, находит ли он то, что ищет. Но в конце концов он мычит: низкий, протяжный звук размышления. Это влияет на тебя больше, чем может любой другой звук. Он снова застегивает брюки точными, отработанными движениями. — Когда ты их сделал? — Когда был молодым и глупым. — И они были впечатлены? — Кто? — Кто бы это ни был, для кого ты сделал татуировку. Он снова устраивается на диване и молча моргает. — Не притворяйся скромным, — ухмыляешься ты, — Никто не делает такую ​​татуировку без причины. Его рот кривится: — Кто сказал, что я сделал ее для кого-то одного? Разве искусством не должно восхищать более одной пары глаз? Его слова неприятно застревают в твоей груди. Ты пытаешься проглотить неприятное ощущение и спрашиваешь слишком небрежно: — И многие ли этим восхищались? Твой желудок сжимается от наклона его рта. Он наконец отвечает: — Нет. Я бы не сказал, что многие. Ты скрываешь любые нежелательные эмоции, глотая напиток. И он выбирает именно этот момент, чтобы посмотреть тебе в глаза и промурлыкать: — Но в основном потому, что они, как правило, смотрят немного не туда. Коктейль скользит по твоему горлу, и ты фыркаешь так сильно, что жидкость переливается через край стакана — именно та реакция, которую ты надеялась получить от него ранее. Ты всерьез начинаешь задыхаться, и Силко спокойно протягивает тебе салфетку с холодным выражением лица. Ты таращишься на него слезящимися глазами, пока кашляешь в салфетку и изо всех сил пытаешься восстановить контроль над дыханием, эмоциями и блуждающими мыслями. — Наконец-то онемела. Момент, который действительно нужно ценить. — Ты мерзавец, — хрипишь ты. — Я прекрасно знаю. Я неплохо заработал на этом. А теперь, пожалуйста, поиграем в менее детскую игру? — Ладно, — соглашаешься ты, желая сменить тему, — у тебя есть карты? — Позади тебя лежит колода. Ты оборачиваешься и замечаешь ее. Вместо того чтобы встать, как разумный человек, ты сгибаешься прямо над подлокотником дивана и тянешься, чтобы схватить ее. Едва заметное движение пальцев проносится к твоей заднице, и ты от неожиданности оборачиваешься, чтобы увидеть, как Силко победно ухмыляется тебе — сигара в зубах и зажигалка в руке.