10.1

Дневной свет слишком резок. Это впечатляюще, учитывая постоянный смог, который окутывает Нижний город; он разбавляет любой солнечный свет, которому удается проникнуть сквозь него и коснуться глубин подземного мира. Это — и тот факт, что ты еще даже не открыла глаза. Ты дрейфуешь в пограничном состоянии между сном и бодрствованием, но постепенно тянешься к последнему из-за того, насколько отчаянно хочешь пить. Стук боевого барабана в твоей голове, безусловно, также не способствует мирному отдыху. Скрип дивана под твоим телом, когда ты переворачиваешься, напоминает, что ты так и не добралась до своей кровати. Ты понемногу открываешь глаза, в которых застыло огорчение водянистым солнечным светом, который проникает в кабинет Силко через большое декоративное окно. Ты сгибаешь пальцы ног в носках у подножия дивана; ботинки аккуратно поставлены на полу. Ты глубоко вдыхаешь как можно больше кислорода, но чувствуешь больше, чем ожидала, когда пряность и древесный запах одеколона Силко заполняют все легкие. Ты тонешь в нем на несколько блаженных мгновений, прежде чем тело настаивает, чтобы ты выдохнула. Запах слишком сильный, чтобы быть просто остаточным. Но это обретает смысл, когда ты смотришь вниз. Трезвость позволяет осознать то, что одеяло, под которым ты спала всю ночь, вовсе не одеяло, а любимое пальто вора в законе. Где-то над головой раздаются размеренные шаги, а затем сам мужчина нагибается над диваном и смотрит на тебя сверху вниз. Его руки небрежно сложены за спиной, а перевернутое лицо — воплощение совершенной праздности. — Ты храпишь. — Это ложь, — слова вырываются из твоего пересохшего горла, — тем более здороваться с кем-то так рано нельзя. — Это не ложь. Севика может подтвердить. И сейчас 6 вечера. — Блять, — шипишь ты и снова зажмуриваешься. — Извини, я сейчас уйду. Тем не менее ты не двигаешься. — Подожди минутку, — поясняешь ты. — Не нужно торопиться. Мне пока что удается работать просто отлично, несмотря на ужасный шум. — Я не храплю. — Я думал, что снаружи ведутся незапланированные строительные работы. — Я не храплю. — Севика предположила, что в академии произошел какой-то взрыв. — Я не... — ты обрываешь себя рычанием, глядя на его презрительное выражение лица. — Я не могу поверить, что ты просто впустил сюда Севику, пока я была без сознания. — Под словом «сюда» ты подразумеваешь мой кабинет? Ты ожидала, что я прерву свою работу на день, чтобы ты могла вздремнуть в уединении? Мне требовалось ее мнение по кое-какому вопросу, и поэтому я ее позвал. Она была не очень довольна — ты спала в ее любимом месте. — Кто-нибудь еще приходил, чтобы поглазеть на меня? — Джинкс заскочила, — он небрежно пожимает плечами, — я, возможно, предложил ей вернуться со своей камерой. — Ну, я уже проснулась, так что…— ты показываешь ему средний палец и фыркаешь, — …это идея. Он терпеливо кривит губы: — Она уже пришла и снова ушла. Ты смотришь на него и ворчишь от раздражения. Но его глаза только вспыхивают с той особой хитростью, которая, как ты знаешь, предшествует комментарию, способному заставить кровь закипеть. Он меняет позу и сгибается в бедрах, опираясь предплечьями на подлокотник дивана. — Боюсь, это была необходимая предосторожность. Мне нравится планировать заранее все возможные варианты, и я воспользовался возможностью собрать новый потенциальный материал для шантажа — учитывая, что мне запрещено использовать информацию о твоем очаровательном маленьком поросенке. Ты замираешь. И одно за другим события прошлой ночи начинают пробираться на передний план твоего сознания, где складываются вместе, образуя простую, разрозненную, постыдную картину. Руки скользят к лицу. — Я показала тебе свою задницу, — шепчешь ты в ладони. — Показала. Руки не особо заглушают твой сдавленный крик. — Кажется, нужна поправка. В Зауне больше нет недостатка в достойных партнерах по выпивке. Ты была довольно забавной. И завалила меня комплиментами. — Отвали, — бормочешь ты сквозь пальцы. — Знала ли ты, — начинает он беззаботно, словно просто делясь интересной статьей, которую прочитал в газете, — что я буду «отбивать девушек битой», если когда-нибудь спущусь в клуб. И что я всегда вкусно пахну. — Осторожно, если твоя голова станет больше, то твое хиленькое тело не выдержит. Ты упадешь, как гигантский леденец, а я буду стоять и смеяться. Он наклоняет голову: — Хиленькое? Или стройное? Твои губы кривятся от удовольствия, несмотря на твою собственную неловкость, и ты озорно смотришь на него, отказываясь прояснить словами то, что он и так знает. Шрам на его губе высокомерно поднимается вверх. — Я удивлен, что бармен не может выдержать свой же ликер. — Твоя вина в том, что ты слишком часто выигрываешь в покер. — Тогда твоя вина в том, что ты проигрываешь. Подлокотник скрипит, когда он выпрямляется и уходит. Твой мозг неприятно стучит в черепе, когда ты поворачиваешь голову, чтобы посмотреть, как он исчезает в спальне. На нем нисколько не отражается похмелье: он такой же идеально причесанный и одетый, как всегда. Мерзавец. Ты рассеянно подворачиваешь воротник пальто Силко под подбородок; тепло и аромат ткани успокаивают то, как ужасно ты себя чувствуешь. Все конечности налиты свинцом, и тебе не нужно зеркало, чтобы понять, что цвет твоего лица достаточно серый, чтобы соперничать с городским смогом. По крайней мере, тебя не стошнило. Это может быть твоим единственным спасением. Ты начинаешь в хронологическом порядке прокручивать события прошлой ночи, пытаясь заполнить туманные пробелы. Доходишь до татуировок на бедрах Силко, и мозг застревает, не желая или не в состоянии двигаться дальше. Как заезженная пластинка — проигрыватель твоего разума снова и снова проигрывает мелодию этих роз. Воспоминание о произведении искусства, которое начертано под его одеждой, безусловно, помогает бороться с бледным оттенком кожи. Ты доблестно сдерживаешься от того, чтобы позволить взгляду задержаться на четырех золотых пуговицах его брюк, несмотря на то, как они, кажется, подмигивают тебе, когда он возвращается в кабинет несколько минут спустя. Это подвиг, который становится еще более впечатляющим, когда он садится на край теперь уже пустого журнального столика, а его промежность оказывается прямо на уровне твоих глаз. Ты решительно сосредотачиваешься на кружке, которую он держит в руках, а не на том, как раздвигаются его ноги, когда он опирается локтями о колени. Он насмешливо подносит кружку к твоему лицу на такой промежуток времени, чтобы ты успела понюхать содержимое. — Ннгх, — красноречиво стонешь ты, подтягиваясь и неуклюже пытаясь схватить ее. Он убирает руку в зону твоей недосягаемости. — Дай мне кофе или встреть свою погибель. Его совершенно не волнует твоя очень страшная угроза: — Надеюсь, мы сможем обменяться. Ты приподнимаешь бровь, и его губы изгибаются в легкой ухмылке. — И ты хочешь от меня чего-то конкретного? — хриплость твоего пересохшего горла прибавляет интонацию. — Да, — подтверждает Силко, открыто окидывая взглядом твое тело, пока его пальцы рассеянно вертят кружку. — Дашь мне хотя бы пять минут, чтобы освежиться? — мурлычешь ты. Он хихикает: — Боюсь, что нет, милая. Мне нужно уйти по делам. Так что если хочешь кофе, ты дашь мне то, что я хочу; сейчас или никогда. Твое сердце подпрыгивает к горлу, когда он внезапно наклоняется вперед и нависает над тобой тенью. И черт побери, твое тело автоматически отвечает ему через наклон твоего подбородка. И черт побери Силко за то, что он заметил это и остановился, как хищник, который решает, позволить ли своей добыче прожить еще немного. Чувственный изгиб его губ полон самоудовлетворения, когда он демонстративно цепляет пальцем воротник пальто, за которое ты держишься. Твой хриплый смешок скрежещет в горле, и ты с неохотой, как котенок, отдаешь пальто. Верный своему слову, в ответ он сует кружку тебе в руки. Ты сжимаешь ее, как маленький жадный гоблин, садясь, несмотря на то, как твое тело протестует против движения. Откидываешься на подлокотник и делаешь глоток почти обжигающей жидкости. Крепкий, черный и без единой крупинки сахара: именно такой, как тебе нравится. Ты довольно мычишь, мгновенно чувствуя себя бодрее благодаря горькому жжению кофе на языке. — Я восприму этот звук как подтверждение того, что кофе хорошо приготовлен. — Так и должно быть. Он идеален, спасибо. Силко выглядит довольным, когда встает. Подол его пальто развевается, когда он накидывает его на плечи и плавно просовывает руки в рукава: — Будь осторожна с этой кружкой. Как будто тебе нужно это предупреждение. Хаотичный, нарисованный вручную узор, украшающий кружку, кажется очевидным свидетельством ее сентиментальной ценности. Ты продолжаешь счастливо прихлебывать, пока Силко поправляет воротник. Ткань задевает его лицо, и он застывает. Несколько раз моргает, словно пытаясь избавиться от навязчивой мысли. Отводит от тебя взгляд. — Не торопись. Закрой дверь, когда будешь уходить, — резко говорит он и выбегает из кабинета. Оставляет тебя одну на диване; сбитую с толку и дезориентированную его стремительным уходом.

***

Ты не торчишь там. Допиваешь кофе и направляешься прямиком домой, чтобы принять душ, переодеться и впихнуть в себя столько сухих тостов и затхлой воды, сколько сможешь переварить. Проходит немного времени, прежде чем ты снова выходишь на улицу — оставляя время для долгой прогулки перед началом смены в тщетной надежде, что немного «свежего воздуха» поможет ослабить хватку похмелья. Ты уже знаешь, что музыка сегодня вечером будет звучать намного громче обычного, а надвигающаяся неизбежность оказаться в окружении приторной вони выпивки уже вызывает у тебя тошноту. Ты делаешь глубокие вдохи, пытаясь унять бурление в желудке. Воздух снаружи приобрел свежий привкус, который сопровождает переход от зимы к весне: эта стадия неопределенности, в которой мир балансирует на грани между старым и новым. Ты не кутаешься в пальто, а позволяешь холоду пощипывать шею и пальцы. Это бодрит и помогает обострить мысли, пока ты бесцельно шагаешь по Нижнему городу. Ты возобновляешь мысленный повтор событий прошлой ночи с того места, на котором остановилась ранее. После татуировок были карточные игры. Некоторое время вы играли в Рамми, прежде чем перейти к Блэкджеку, а затем к Покеру. Удивительно, что именно Силко предложил Стрип-покер, а ты благоразумно отклонила это предложение. — Это немного несправедливо, не правда ли? Учитывая, что на тебе больше одежды, чем на чопорной пилтоверской леди, а на мне только топ и брюки? — Мне кажется, это совершенно справедливо. Ты пошла на компромисс, превратив это в соревнования по выпивке (в некотором смысле это было благословением, ведь ты бы осталась совершенно голой всего за несколько раундов). Но победная серия Силко стала твоим крахом, и ты быстро перешла от веселого опьянения к беспорядочному пьянству. С тех пор все становится все более туманным. Воспоминания есть, но они всего лишь намеки, предпочитающие таиться в виде размытых силуэтов на периферии твоего сознания. И попытка вспомнить точные детали похожа на попытку удержать бьющуюся рыбу — они ускользают, пока ты изо всех сил пытаешься их удержать. Что творится в твоей смешной головке? Нет, нет, я не могу тебе сказать. Ты можешь рассказать мне все, милая. Ты, Силко, криминально красив. Ты думаешь, я криминально красив? Ты съеживаешься при воспоминании о том, как не совсем гладко преподнесла ему этот комплимент. Я не единственная, кто так думает. Они все говорили и говорили о том, какие у тебя узкие брюки. Они были привлекательны? Самое вежливое, что можно сделать, когда кто-то делает тебе комплимент, — это ответить ему тем же. У тебя невероятно яркие глаза. И прекрасная улыбка. Эти три слова были опасным ускорителем для разжигания пламени, которое неуклонно разгоралось в твоей груди. И последующие мгновения только раздули пламя. Предательские секунды, в которые ты почти позволила себе утонуть в море его зеленого глаза. В которые ты почти позволила себе сгореть дотла в аду его оранжевого глаза. В которые ты почти отдалась одной или обеим судьбам. Ты ускоряешь шаги, задавая темп, чтобы заставить кровь качаться к конечностям и очистить разум от мыслей, которые слишком гигантские и ужасающие, чтобы задерживаться на них. Силко разрешил тебе воспользоваться его ванной, а потом ты нашла пару солнцезащитных очков. Да — ты помнишь, как он вынес тебя из комнаты. О да, ты прекрасно это помнишь. Как легко он поднял тебя на руки, несмотря на то, что сам был пьян. Как жилистые мышцы под его рукавами казались такими крепкими под твоими коленями и вокруг спины... Ты спотыкаешься об неровную трещину в асфальте и падаешь. Но снова встаешь на ноги и продолжаешь идти, игнорируя украдкой бросаемые прохожими взгляды. Ты не отрываешь глаз от земли. А потом... Ох. Потом он улыбнулся. И больше нет нужды смотреть, куда ты идешь, потому что ноги полностью останавливаются. Люди проходят мимо, и мир вращается дальше, оставляя тебя позади, наслаждающейся воспоминанием о наклоне его рта. Так необъяснимо отличающемся от любого выражения, которое ты когда-либо у него видела. Искреннем, непринужденном и правдивом. Ты надежно прячешь изображение в сейфе своего разума. Прекрасно знаешь, что это редкость, которая тебе больше никогда не будет предоставлена. Возможно, это счастливая случайность, что ты остановилась именно в этом месте. Потому что твое внимание привлекает потертая деревянная вывеска магазина. Она не украшена неоном, как большинство вдоль Переулков, но гордое изображение трубки достаточно ясно и без него. Ты можешь почувствовать запах табака с того места, где стоишь, в нескольких ярдах, и твое нутро тянет тебя к двери, прежде чем ты понимаешь, что делаешь. Над порогом звенит колокольчик, когда ты входишь. Внутри мертвенно тихо, а воздух тяжелый и влажный, так что он липнет к твоим волосам и коже. Но ты полагаешь, что это необходимо, чтобы табак не высыхал. Стены заставлены стеклянными шкафами, в которых представлен огромный выбор продукции. Кедровые коробки, полные сигар бесчисленных форм и размеров. Пачки сигарет и сигарилл. Рассыпные табачные листья, трубки, резаки и кожаные футляры. Гравированные зажигалки и блестящие хьюмидоры. За дальней стойкой сидит йордл и читает газету. Он невероятно морщинистый, и на его лице растут густые белые волосы, которые вокруг рта окрашены в никотиновый желтый цвет. Из-под усов висит тлеющая сигарета, и он смотрит на тебя поверх очков с перекрученной проволочной оправой, явно слегка расстроенный появлением клиента: — Могу ли я помочь? Ты окидываешь взглядом бесчисленные ряды кедровых ящиков вдоль стены. — Мне сигару, пожалуйста. Его покровительственный смех на удивление груб для его телосложения: — Я предполагаю, что не для вас. Ты улыбаешься и пожимаешь плечами: — Что меня выдало? — Похоже, вы понятия не имеете, с чего начать, — он спрыгивает с табурета и неуклюже подходит к тебе. — Я курю только сигареты, — признаешь ты. — Дурная привычка, — замечает он, в последний раз затягиваясь вялой сигаретой, прежде чем потушить ее прямо об деревянный пол магазина, — Вы знаете, какие у этого человека могут быть предпочтения? Крепость? Длительность курения? — Эм, наверное, что-то дорогое, — ты прикусываешь губу и решаешь попытать счастья, — Вы когда-нибудь обслуживали Силко? Йордл автоматически напрягается, услышав это имя, но кивает: — Я поставляю ему табак уже много лет. — Ну… что ему нравится? — Как вы и сказали, дорогое, — он подходит к витрине у прилавка, в которой все, кажется, имеет немного дополнительного блеска. Деревянные ножки стремянки волочатся по полу, когда он ее поднимает, а ключи на его поясе звенят, когда он отпирает шкаф. — Мистер Силко предпочитает ноксианские смеси. Они немного сильнее, но он любит покрепче. Человек, для которого вы покупаете, — опытный курильщик? — Да, очень, — ты подходишь к прилавку, чтобы лучше видеть, что он делает. — Это подарок? — Да. — Для кого-то особенного? Он поворачивается и оглядывает тебя поверх очков, когда ты не отвечаешь сразу. Ты качаешь головой, чтобы развеять туман в голове: — Ага. Да, он... он особенный. Йордл, кажется, что-то прочел в твоем неопределенном ответе, потому что после секунды раздумий он убирает руку, которая зависла над одной коробкой, и тянется к другой. Он выбирает одну сигару и поворачивается к тебе, протягивая ее как бутылку хорошего вина. Листья насыщенного красно-коричневого цвета, и ты уже можешь почувствовать их сложность и глубину с того места, где стоишь. Они связаны красивой золотой лентой. — Что ж, эта — любимая мистера Силко. Он не заказывает их очень часто — только когда что-то празднует. Обычно то, чему больше никто не рад. Ты игнорируешь насмешливое бормотание йордла и широко улыбаешься, не в силах поверить в свою удачу. — Идеально, сколько? — 120. Ауч. — Я возьму.