12.1

— Сосредоточься. Одно резкое слово сопровождается щелчком мясистых пальцев прямо перед твоим лицом. Ты хлопаешь ресницами, когда тебя резко выдергивают из мутных вод разума, и отводишь взгляд от лестницы и балкона. Неодобрение Джаспера видно по напряженной линии его рта. — Извини, — бормочешь ты, прежде чем окинуть взглядом полупустой клуб, — Сегодня тихо, да? — Это не значит, что ты можешь расслабиться. Если скучно, я могу найти тебе работу. — Я в порядке, спасибо, — ты даришь ему приторную улыбку, когда демонстративно возвращаешься к бесцельной перестановке чистых стаканов. В ответ слышишь лишь раздраженный вздох, прежде чем он отворачивается, чтобы обслужить клиента. Ты тоже вздыхаешь. Ты в целом много вздыхаешь со вчерашнего вечера. Возможно, это способ твоего тела попытаться отогнать липкую боль, которая поселилась в груди в ту секунду, когда Силко выгнал тебя из своего кабинета. Его каменные слова повторяются в твоей голове раз за разом, и желудок скручивает так же неприятно с каждым нежелательным повторением. Вместо этого ты пытаешься сосредоточиться на ритме музыки, надеясь, что тяжелые басовые вибрации могут очистить тебя от нежелательных ощущений, которые задерживаются в твоем теле. Или, по крайней мере, немного отвлечь от них. Ты действительно хочешь, чтобы сегодня вечером было более оживленно. Промежутки между клиентами оставляют слишком много времени для размышлений. Единственное хорошее в малолюдном танцполе — посетителей можно замечать заранее. Большие голубые глаза ловят твой взгляд с другого конца клуба, и из всех дерьмо-ухмылок, которые ты когда-либо видела у Джинкс, эта действительно превосходит все ожидания. Она неторопливо подходит к тебе: руки сцеплены за спиной, а ботинки шаркают по полу. Она садится на барный стул, опирается локтями на стойку и мечтательно моргает, опираясь на ладони. Ты хмуришься. Ее губы трясутся от подавляемого смеха. — Ты моя новая мамочка? — спрашивает она ангельски. Полное отсутствие раскаяния раздражает. — Нет, — отвечаешь ты прямо, — Спасибо, что помешала. Ее улыбка колеблется: — А? Слизь в твоем желудке затвердевает против воли, а разочарование и смущение, которые ты испытываешь из-за всей этой ситуации, поднимают свою уродливую голову. Они проникают в твой тон голоса и набирают обороты с каждым словом. — Он психанул, Джинкс. Он расстроился и выгнал меня, как только ты ушла. Теперь я буквально понятия не имею, что будет дальше. Теперь наступает раскаяние. Оно лишает ее юмора и заставляет безмолвно открывать и закрывать рот, пока она смотрит на тебя круглыми наивными глазами. И теперь тебе стыдно за то, что ты заставила ее чувствовать себя виноватой, и это еще больше тебя раздражает. Неприятный избыток горячей, зудящей энергии в твоей груди выплескивается в форме раздраженного рычания. — Ты уже не ребенок, ты должна уметь стучать. Ты не могла выбрать худшего момента. Ее плечи опускается, и когда она снова говорит, голос звучит младше, чем у четырнадцатилетней девочки: — Я… я не хотела. Это была случайность. Объективно ты понимаешь, что это правда. Но ты слишком разъярена, чтобы сдерживать себя. — Да, что ж, — резко бросаешь ты, — теперь все разрушено. Ты облажалась со своим собственным великолепным планом. Слова бьют ее, как физический удар. И девочка, которую ты знаешь, исчезает в один миг, оставляя после себя незнакомого ребенка. Жар твоего гнева полностью гасится жуткой пустотой, которая окутывает ее. Она почти полностью неподвижна, за исключением прерывистого тика, от которого подергиваются губы, и беспорядочного трепета ресниц, как будто на нее нападают образы, которые ты не можешь видеть. Надвигается буря, и твою кожу покалывает от зловещего предчувствия, когда ты наблюдаешь, как оно закручивается в спирали синевы ее глаз. — Джинкс? — осторожно говоришь ты. — Я Джинкс, — почти неслышно соглашается она, с крошечным, отсутствующим кивком. Ледяной пот стекает по выемкам твоего позвоночника. — Джаспер, — настойчиво кричишь ты через плечо. Он поворачивается, и морщины на его лбу разглаживается от осознания ситуации, как только он видит Джинкс. Это подтверждение, которое тебе нужно. Ты ни за что не выпустишь ее из виду. Даже чтобы обойти барную стойку. Ты запрыгиваешь прямо на стойку и перекидываешь ноги, садясь рядом с ней. Ты осторожно протягиваешь руку, как будто к пугливому животному. Она вздрагивает, когда ты первый раз касаешься ее, но потом не реагирует, поэтому ты крепко берешь ее под руку и ведешь вниз по направлению к ее комнате. Она послушно идет рядом с тобой, переставляет ноги и смотрит прямо перед собой, как будто в трансе. Но ты чувствуешь, как давление барометра растет по мере приближения бури. Ветер бьет в ставни ее разума, и каждый порыв — вспышка молнии. Ты ускоряешься, когда ее комната появляется в поле зрения, и пинком закрываешь за собой дверь, когда вы входите. В ту секунду, когда ты усаживаешь ее на край кровати, она проигрывает битву, и небеса разверзаются. Слезы Джинкс обильны и безумны. Ее мучительные рыдания — то, чего можно ожидать от очень маленького ребенка, находящегося в тяжелом состоянии, и от этих звуков все волосы на твоем теле встают дыбом, а внутренности скручиваются в отвратительные узлы. Ты приседаешь подножия кровати, оказываясь в поле ее зрения. Простынь под ней скручивается, когда она сжимает ткань в кулаках. — Эй, эй, все в порядке, — успокаиваешь ты, нежно сжимая ее колени, — Я знаю, что это была случайность. Я знаю, что ты не хотела. Она либо не может, либо не хочет тебя слышать. Она плачет еще сильнее, пока из ее носа не начинает течь столько же, сколько из глаз, а вопли не становятся пронзительными. Незнакомое имя вырывается из ее уст. Вайолет. А за ним следует поток невнятных извинений и отчаянных слов о невиновности. Она абсолютно потерялась, и ты совершенно не представляешь, как ее найти. Все, что ты знаешь, это то, что твое сердце разрывается с каждой упавшей слезой. — Пожалуйста, не плачь, — умоляешь ты, даже когда твое собственное зрение затуманивается от подступающих слез, — Пожалуйста, Джинкс... Ее руки взлетают к голове, и ты вздрагиваешь от того, как резко они соприкасаются с кожей, и от того, как глубоко ее ногти впиваются между синими прядями. — Заткнись, — кричит она. Каким-то образом ты понимаешь, что это адресовано не тебе, и от этого становится еще хуже, — Заткнись. Заткнись. Ребро ее ладони резко ударяет по собственному виску, и ты хватаешь ее за руки, когда она пытается сделать это снова. Ты борешься с ней, а она с тобой, пока ее рыдания не достигают истерического крещендо. Нити слюны рвутся с каждым мучительным воем и капают на ее подбородок, а ногти рубиновыми полумесяцами впиваются в твою кожу. Но ты отказываешься отпускать. Ты бы предпочла, чтобы она причинила тебе боль, а не себе. Ты примешь боль за нее. Ты бы приняла больше, если бы могла. Ее губы приподнимаются, обнажая зубы, и голова наклоняется под странным углом. Ты почти можешь видеть призрака, который притаился за ее плечом и шепчет ей на ухо ядовитые слова. — Это неправда, — дикий гнев начинает скручиваться по краям ее заплаканного лица, — Ты лжешь. Ты больше не можешь этого выносить, поэтому делаешь единственное, что можешь придумать. Силой выгоняешь того, кто ее преследует. Не отпуская ее рук, ты забираешься на кровать, садишься сзади и обхватываешь ее голову руками, крепко обнимая. Ты отодвигаешься назад и тянешь ее за собой, пока не оказываешься прислоненной к стене, обхватывая ногами ее ноги. И тихо шепчешь ей на ухо. — Это не твоя вина. Ты ничего плохого не сделала, и тебе не за что извиняться. Все будет хорошо. Так же мгновенно, как и появились, ее слезы превращаются во что-то новое. Они больше не безумные — только горькие. Она откидывается назад. И просто плачет. И ты ей это позволяешь. Ты держишь ее целую вечность, пока ее тело извергает скорбные всхлипы. Пока ее слезы продолжают бесконечно течь по ее покрасневшим щекам. Пока ее голос становится все более хриплым. Каждый раз, когда ее тело дрожит, или дыхание застревает в горле, только усиливает твое мучительное чувство вины, пока ты полностью не скручиваешься вместе с ним. Ты утыкаешься носом в ее макушку и нежно качаешь ее из стороны в сторону. Повторяющиеся движения должны успокоить ее, так что через некоторое время поток слез замедляется до струи, а удушье смягчается до икоты. Воздух становится тише. Подвешенная тишина, которая слишком мирная, чтобы доверять ей. Ты гадаешь, прошла ли буря, или ты просто попала в ее глаз. Глаз, мрачно утверждает твой разум мгновение спустя, в ответ на отдаленный стук шагов, который становятся все громче по мере их приближения. До боли знакомая походка заставляет сердце подпрыгивать и падать одновременно, и ты обнаруживаешь, что невольно затаила дыхание. Полоска света под дверью темнеет с появлением сапог Силко, и короткий стук сопровождается вопросом: — Джинкс? Ты открываешь рот, чтобы ответить от ее имени, но на языке слова превращаются в пыль. Несмотря на это, через несколько длинных мгновений, заполненных только приглушенными, усталыми всхлипами, ручка поворачивается, и он входит. Обеспокоенные морщины между его бровями разглаживаются от удивления, когда он видит тебя, но когда его взгляд падает на Джинкс в твоих руках, его выражение лица трансформируется в настолько болезненное, что это снова разрывает твое сердце. Он шагает прямо к кровати, и его намерение настолько ясно, что слова не нужны. Ты осторожно встаешь, когда Силко подходит, чтобы занять твое место, вы работаете сообща, чтобы не было ни единого момента, когда ее никто не держит, когда нет защитного барьера, сдерживающего ее демонов. Ты передаешь ее руки ему и усаживаешься в стороне, пока он устраивается поудобнее и прижимает ее ближе. Несмотря на то, что Силко худой, Джинкс выглядит невероятно маленькой в ​​его объятиях. Его руки накрывают ее руки, и она почти полностью скрыта из-за длинных ног, которые сгибаются по обе стороны от нее. — Я здесь. Я держу тебя, — шепчет Силко на ухо Джинкс, прежде чем поцеловать ее в висок и прижаться щекой к ее волосам. Она поворачивается в его объятиях с тихим всхлипом, который почти так же трагичен, как и неистовые рыдания. В том, как она устраивается на боку и зарывается лицом ему в грудь, есть глубоко укоренившееся отчаяние. Как будто эта ласка не всегда была доступна ей. Или как будто она боится, что ее отнимут, если она не будет держаться достаточно крепко. Ты не можешь не заметить, как он цепляется за нее таким же образом. Ты чувствуешь, что мешаешь, поэтому нежно касаешься руки Джинкс на прощание, поднимаясь, чтобы уйти, но она возражает с резким всхлипом и начинает вырываться из объятий Силко. — Нет. Не уходи, пожалуйста. Не уходи. Ты тут же садишься обратно. — Я никуда не уйду, — обещаешь ты. — Мне жаль. Мне жаль... Ты перебиваешь ее невнятные слова и придвигаешься ближе. Она высвобождает одну руку и слепо тянется в твою сторону. Ты подаешь свою руку, и она вцепляется в нее, прижимая твои костяшки к своей груди, как сокровище. Кажется, это ее успокаивает, и она снова затихает. Ты остаешься стоять на коленях рядом с Силко. Это неловкое положение, усугубляемое ощутимым напряжением между вами. Ты осмеливаешься взглянуть на его лицо и видишь, что его внимание приковано к крошечным кровавым полумесяцам, украшающим твои руки: кожа лопнула под давлением ногтей Джинкс. Ваши взгляды встречаются. Твой рот слегка кривится в сторону, и ты пожимаешь плечами, как будто говоря «Ничего особенного». Его грудь опускается в такт длинному выдоху, и ты стараешься не слишком глубоко вникать в то, как он отводит взгляд, прежде чем протянуть свободную руку. Ты с готовностью берешь ее, несмотря ни на что, — перемещаешься, чтобы удобно устроиться на кровати, прижавшись к его боку. И, возможно, ему теперь легче, поскольку он не может видеть твоего лица, потому что его рука обнимает тебя и притягивает ближе. Ты кладешь голову ему на воротник и сжимаешь пальцы Джинкс немного крепче. В целом мире остались только вы трое. В относительном мире и абсолютной тишине.