13.1

Тепло свежего сахарного хлеба проникает сквозь картонную коробку в твоих руках, как и роскошный аромат расплавленного шоколада. Это сочетание успокаивает эмоции, и ты надеешься, что оно станет причиной примирения. Ты тихонько стучишь в разрисованную дверь: — Джинкс? Ты дома? С другой стороны двери раздается почти робкий подтверждающий возглас. Ты поворачиваешь ручку и заглядываешь в проход. Из-под нескольких слоев одеял на кровати выглядывает синяя голова, а также пара рук, раскрашивающих гранату кислотно-зеленым масляным маркером. Она действительно выглядит усталой — бледнее обычного, с изможденными чертами лица, которые не соответствуют ее живому нраву. Она сосредоточена на своем произведении искусства, и отсутствие зрительного контакта или приветствия красноречиво говорит о том, как она себя чувствует. Изгиб плеч выдает смущение, а неуверенность в глазах очевидна, даже если они не смотрят в твою сторону. — Как ты себя чувствуешь? — спрашиваешь ты с ободряющей улыбкой, которую она не замечает. Одеяла сдвигаются, когда она пожимает плечами: — Я думаю, устала. — Держу пари. Твое тело, вероятно, сходит с ума, потому что ты не потребляешь свою дневную норму сахара, — мудро предлагаешь ты, подходя ближе, — Тебе повезло, я пришла с подарком. Ее взгляд на мгновение скользит по контейнеру в твоих руках, а затем снова опускается: — Спасибо, — бормочет она, — но я не так уж и голодна. Ты усмехаешься и сбрасываешь ботинки: — Кто сказал, что это все для тебя? Двигайся, — ты откидываешь одеяло и проскальзываешь в кровать рядом с ней, опираясь на небольшую гору подушек. Джинкс тоже выпрямляется, когда двигается, чтобы впустить тебя, и наконец-то смотрит на тебя — с выражением, которое болезненно открыто и полно замешательства. — Я уговорила продавца добавить шоколадного соуса. Кажется, он даже бесплатно подбросил немного рубленых орехов... — Почему ты так любезна со мной? Это такой простой вопрос, и от той искренней искренности, с которой он задан, у тебя сжимается сердце. — Почему бы мне не быть с тобой любезной? — Потому что я все испортила. Как и всегда, — бормочет она, опуская голову на колени. Несмотря на слои одеял, ее рука прохладная на ощупь. — Ты ничего не испортила, я обещаю тебе это, — ты подчеркиваешь свою мысль, успокаивающе сжимая ее пальцы. — Это была случайность, как ты и сказала, и было очень хреново и несправедливо с моей стороны вымещать на тебе свое раздражение. Мне жаль, Джинкс. Мне правда жаль. Ты можешь меня простить? Ее глаза сокрушительно округляются: — Простить… тебя? Ты киваешь: — Мгм. Ее голова медленно качается, как будто она все еще не совсем понимает, на что соглашается: — Да. Да, я прощаю. Ты обнимаешь ее за узкие плечи и притягиваешь в крепкие объятия, и после минутного колебания она обнимает тебя в ответ: достаточно крепко, чтобы ты порадовалась, что не съела ни кусочка сахарного хлеба по дороге. — Я не думала, что ты захочешь быть моим другом, — ее слова заглушаются воротником твоей рубашки. — Не после того, как ты увидела меня такой... странной. — Ты не бросаешь людей, которые тебе дороги, только потому, что все становится странным или трудным, — ты нежно, успокаивающе встряхиваешь ее, чтобы подчеркнуть свою точку зрения. — И ты один из тех людей, которые мне дороги больше всего на свете. — Правда? — Правда-правда. Она прерывает объятия, чтобы посмотреть на тебя с совершенно болезненной надеждой. Ты сказала ей те же самые слова, которые когда-то сказала ее отцу. Простая истина, сказанная слишком невзначай и слишком искренне. — Ты мне нравишься такой, какая ты есть. Как щелчок переключателя, ее глаза становятся такими же ослепительными, как и улыбка, и ты просто не можешь не ответить тем же. Ты открываешь крышку коробки, и становишься чрезвычайно довольной, когда Джинкс не колеблясь отбрасывает свою гранату и сразу же съедает содержимое. Ты видишь, как она запихивает в рот большой кусок хлеба, на подбородке остается полоска шоколада, которую она быстро вытирает большим пальцем. Но в комнате все еще есть слон, с которым нужно разобраться, и ты можешь сказать по ее косым взглядам, брошенным украдкой, что она изо всех сил старается держать язык за зубами. Ты в любом случае не подозреваешь, что этот разговор не будет по крайней мере несколько неловким, поэтому решаешь просто нырнуть. — Итак. Мы с твоим отцом... — Я знала это! Я знала это уже много лет. Как долго это продолжается? Почему ты мне не сказала? Вы уже помирились? Это значит, что ты переезжаешь? Вы теперь будете вместе? Ты вздрагиваешь от ливня хлебных и сахарных крошек, которые она выплевывает с каждым вопросом. — Ладно, вау, эм, — ты сортируешь ее вопросы, смахивая крошки с рубашки, — Недолго, это был первый раз, когда мы, э-э, поцеловались. Вот почему я тебе не сказала — потому что, знаешь, я была немного занята. Да, мы помирились. Нет, я не переезжаю. И я не знаю... мы еще об этом не говорили. — Я думала, ты сказала, что вы помирились? Разве вы тогда не обговорили это? Твой мозг подсказывает, что времени на разговоры было мало. Почему-то кажется, что Джинкс не оценит эти слова. — Ну, пока рано об этом говорить, — осторожно отвечаешь ты, — и это большой разговор. Пока мы просто… проводим время вместе. Она закатывает глаза, как будто ты намеренно тупишь: — Как будто вы до этого не проводили время вместе. — Но теперь все по-другому», — настаиваешь ты, слегка запинаясь. Ты не знаешь, что сказать. По правде говоря, ты понятия не имеешь, чего хочет от тебя Силко, и не собираешься обсуждать тему обязательств и случайного секса с четырнадцатилетней девочкой. Особенно, когда в этом замешан ее отец. Иногда с Джинкс легко забыться, учитывая бремя, которое она несет, и обязанности, которые она уже выполняет как часть империи Силко, что она на самом деле всего лишь ребенок. Еще слишком юна, чтобы полностью понимать все переменные, которые сопровождают романтические отношения. Это не всегда так просто, как один плюс один. — Но если бы он попросил тебя стать его девушкой, ты бы согласилась, верно? Ты осознаешь наивную надежду, которая светится в ее глазах, еще больше подчеркивая невинность вопроса. Но, боги, ты тоже можешь быть ровесницей Джинкс, судя по головокружительному трепету в груди. Ты не привыкла лгать ей, и невольное скривившиеся губы, вероятно, уже все равно выдали тебя. — Конечно, — усмехаешься ты, — Я бы стала его девушкой, если бы он меня попросил. Джинкс сияет: — В таком случае у меня есть кое-что для тебя. Она почти переворачивает коробку с сахарным хлебом, когда ныряет через твои колени к своей шаткой тумбочке. Но ты едва успеваешь спасти ее одеяла от шоколадной участи и удерживаешь контейнер, пока она роется в одном из ящиков. Она достает кожаный альбом, который раскрывает на твоих коленях. Первый разворот — декоративный титульный лист с чередующимися буквами розового и голубого цвета, которые гласят «Моя семья!» Она листает страницы, позволяя тебе мельком увидеть десятки и десятки полароидных снимков, хаотично приклеенных без видимого порядка. В основном это фотографии Силко, и он выглядит слегка раздраженным почти на каждой из них. Вероятно, потому что, любимый объект фотосъемки Джинкс — невольный. Среди различных снимков Силко, щурящегося от яркой вспышки камеры, ты также замечаешь Севику — ее лицо наполовину закрыто размытой металлической рукой. Джаспер — моргает и хмурится за стойкой бара. Макс — оскорбительно фотогеничный, поворачивается к объективу в удивлении. Ты даже видишь Вилла — он рассеянно смотрит куда-то вдаль внизу лестничной клетки и явно совершенно не осознает, что его вообще фотографируют. Джинкс находит то, что ищет: останавливается на развороте ближе к середине альбома и указывает на фотографию розовым ногтем: — Вот! И твое горло сжимается; быстро и туго. Ты никогда не видела эту фотографию, хотя помнишь, что она была сделана в ту ночь, когда тебя обманом заманили на ужин. Выглядит немного хаотично, учитывая, что Джинкс одновременно пыталась управлять камерой и сама была на фотографии. Но в небольшой квадратной рамке тесно сжаты три лица. Джинкс посередине, с высунутым языком. Ты справа от нее также демонстрируешь в объективе прекрасный вид на свои вкусовые рецепторы. А Силко слева от нее, искоса поглядывая на вас обоих с едва завуалированным неодобрением. И мы были как маленькая семья, верно? Ты действительно думала, что Джинкс сказала эти слова в своей мастерской как акт хитрости — чтобы ловко использовать то, что она явно угадала одну из твоих слабостей. Но, похоже, она действительно имела это в виду. Ты занимаешь место в ее семейном альбоме. Она видит тебя частью своей семьи. И разве той ночью ты не воображала, что тоже часть их странной семейки? Просто на один эгоистичный момент. Кажется, тебе вообще не нужно было притворяться. — Тебе стоит это взять, — настаивает Джинкс, просовывая ноготь под угол, чтобы оторвать фотографию от страницы. — Нет, — ты быстро останавливаешь ее руку своей, — Нет... Мне нравится, как фотография смотрится здесь. Она принадлежит этому альбому. Ты помнишь мечту, которой поделилась с Силко — мечту, что однажды ты найдешь место, к которому будешь принадлежать безоговорочно. Возможно, кульминация этого желания слишком открыто отображается на твоем лице, потому что Джинкс не требует от тебя никаких пояснений. Только искренне улыбается, отчего в уголках ее глаз появляются морщинки. Вы оба одновременно опускаете взгляд обратно в альбом. Твое внимание скользит к фотографии Силко, сердито крутящегося у большого зеркала в его спальне — галстук развязан, а рубашка застегнута лишь наполовину. — Но я возьму это.