14.4

Ты не просто входишь, как обычно. Ты со злостью стучишь в дверь кабинета. И, возможно, именно из-за этого он так долго ждет, прежде чем ответить ледяным голосом: — Войдите. Ты так и делаешь; с прямой спиной и высоко поднятым подбородок, когда дверь захлопывается за твоей спиной с угрожающим щелчком. Силко стоит за столом, перенеся вес на руки. Полупустая бутылка виски стоит недалеко от его пальцев, как и хрустальный бокал, в котором нет ничего, кроме янтарного осадка. Его пепельница полна, что объясняет серую дымку в воздухе над ним. Зеленоватый свет заливает кабинет через искореженное железное окно за его спиной, отбрасывая на суровые линии его лица зловещие, угловатые тени. Но его взгляд сверкает насыщенным цветом; бритвенно-острый и враждебный. Все его изгибы тела болезненно напряжены, но это не делает его поведение менее устрашающим. Однако твоя способность чувствовать страх сведена на нет кислым жаром собственной желчи. Силко отслеживает твое размеренное приближение, и ты полностью останавливаешься в нескольких футах от его стола. Молчаливое противостояние между вами затягивается на неприличное количество времени. Только когда ты больше не можешь это выносить, ты прекращаешь сокрушительную тишину. Твои слова достаточно горьки, чтобы ты чувствовала их вкус, пока они слетают с твоего языка. — Зеленый тебе не идет, Силко. Выражение его лица не меняется ни на дюйм. Он выпрямляется во весь рост и складывает руки за спиной, прежде чем обратиться к тебе свысока тоном, который столь же холоден, сколь и покровительственен. — Я был готов простить тебе твою связь с Маркусом. В конце концов, все совершают ошибки, и мы заслуживаем возможности учиться на них. Ты ощетиниваешься. Черт возьми, ясно, что он не собирался прощать ничего подобного. Не то чтобы это изначально было его чертовым правом. — Так было, пока я не стал свидетелем того, как ты ведешь дела в баре. Это, может быть, не самое уважаемое заведение, но я все равно ожидаю, что мои сотрудники будут вести себя определенным... — Это не обо мне как о сотруднике, это... — Я еще не закончил говорить, — рычит он, сверкая зубами и глазами с одинаковой злобой. Твои ноздри раздуваются от усилий, прилагаемых для того, чтобы прикусить язык, и он продолжает после подчеркнутой паузы; резче, чем прежде. — Я все еще ожидаю от своих сотрудников определенного уровня профессионализма. И не могу не задаться вопросом — учитывая непристойный характер взаимодействий в клубе и тот факт, что ты была готова запятнать себя не только миротворцем, но и шерифом Пилтовера, сколько еще ошибок ты от меня скрываешь? Твои челюсти сжаты так сильно, что тебе требуется секунда, чтобы разжать зубы и заговорить. — Ты прав. Я совершила ошибку. Колоссальный проеб. И за него мне и без твоей чертовой помощи достаточно стыдно, — теперь ты никудышно следуешь совету Севики, но ты слишком разгневана, чтобы беспокоиться. — И мне позволено классифицировать это как ошибку, потому что я ее совершила. Но ты? Ты не имеешь права так отзываться о моем прошлом. Это не твое дело. — Я вынесу любые суждения, которые сочту нужными… — Не притворяйся, что это касается только Маркуса… — Я не хочу больше слышать, как его имя вылетает из твоих уст. Я ясно выразился? Каждый мускул в твоем теле сжимается в ужасе от пронзительного требования Силко и резкой неуправляемой ярости, которая искажает его лицо. И ты смотришь, пораженная, как он физически подчиняет зверя, вырвавшегося из клетки. Пока его ярость снова не становится контролируемой, отстраненной и точной. Медленно твое тело оттаивает под непрерывно разжигаемым жаром собственного негодования; с каждой секундой становится все жарче. — Ты серьезно ожидаешь, что я буду стоять здесь и говорить тебе, что у меня не было жизни до того, как я сюда попала? Что у меня никогда не было отношений ни с кем до тебя? — Я не об этом. — Тогда объясни немного яснее, — шипишь ты. — Я хотел бы знать, — Силко выговаривает каждый слог с ошеломляющим количеством мелочности для человека его возраста. — скольким другим ты позволила пробраться между твоих ног с тех пор, как начала работать на меня, — Обвинение так же хорошо, как пощечина, и жалит так же остро. Твое дыхание сбивается в такт с уколом боли, который пронзает грудь. Ты ищешь в его взгляде хоть какое-то раскаяние за такой комментарий, и находишь его недостаточным. Там нет ничего, кроме толстого, покрытого инеем листа стали — который надежно удерживает тебя снаружи. — Никому, — отвечаешь ты с выдохом, полным недоверия и боли. — Ты действительно так обо мне думаешь? Он не отвечает. И ты понятия не имеешь, как истолковать отсутствии ответа. — И даже если и так, какое тебе до этого дело? Его челюсть несколько раз щелкает, прежде чем он отвечает: — Ты работаешь на меня. Ты издаешь резкий смешок, достаточно резкий, чтобы у тебя клацнули зубы: — И все, да? Ну, ты должен знать, что я видела, как Ран подцепили какую-то компанию в клубе на прошлой неделе. Ты тоже собираешься их отчитать? Или Севику? Которая, уверяю тебя, вряд ли соблюдает целибат, если судить по количеству женщин, с которыми она дружит внизу. Ноздри Силко слегка раздуваются с каждым выдохом, но он снова воздерживается от какого-либо словесного ответа. Ты делаешь жест между своей грудью и его грудью: — Как ты можешь ожидать, что мы обсудим все как следует, если отказываешься быть честным со мной? Или с самим собой, если уж на то пошло? Мышцы вокруг его носа и рта на мгновение непроизвольно сокращаются, а продолжительное молчание только подогревает твой гнев. — А что касается того, как я работаю — я думала, что ты из всех людей поймешь необходимость делать все возможное, чтобы выжить здесь. Если я заслуживаю осуждения за безобидный флирт, чтобы продать еще немного выпивки, то что можно сказать о тебе? Человек, который запугивает, шантажирует и убивает, чтобы добиться того, что ему нужно... — Я не понимаю, как вести себя как... — Не смей заканчивать предложение, — разъяренный крик вылетает из тебя с такой силой, что он на долю секунды выглядит слегка уязвленным, прежде чем выражение лица полностью стирается возвращением враждебности. Но ты не даешь ему времени ответить, штурмуя остаток пути к столу с продолжением своей тирады. — Это делает меня незаменимой. Это позволяет мне работать. Ты сам сказал, что продажи алкоголя никогда не были такими высокими. На самом деле, это ты сказал мне продолжать делать то, что я делал. Ну, угадай что: вот оно. Это самый эффективный способ продавать напитки, и я не единственный бармен в городе или даже в этом клубе, кто так делает. Я никогда не скрывала этого от тебя или кого-либо еще. Не моя вина, что ты этого не замечал до сих пор. Ты останавливаешься, чтобы перевести дыхание. Но дышать оказывается трудно. Потому что то, как он смотрит на тебя, грозит разорвать что-то нежное в твоей груди, и все, что ты можешь сделать, это попытаться удержать осколки вместе. Ты пытаешься помириться с мужчиной, который держал тебя так нежно и смотрел на тебя так нежно в том узком коридоре всего несколько дней назад, и с черствым, бесчувственным мужчиной, стоящим перед тобой сегодня. Не то чтобы ты когда-либо забывала или игнорировала жестокость, на которую он способен: это такая же часть того, кем он является, как и все остальное. Просто ты была настолько глупа, чтобы полагать, что никогда не окажешься в центре этого. Так что с легким отчаянием ты настаиваешь: — Это просто то, что я делаю. Это то, что я умею лучше всего. Я мило улыбаюсь. Говорю несколько приятных вещей. И я могу заставить любого съесть мою ладонь, даже не осознавая этого. Но все это фальшь, Силко. Это ничего не значит. Это не по-настоящему. Только когда слова вылетают из твоих уст и повисают в воздухе между вами с гораздо большей остротой, ты осознаешь подтекст того, что только что сказала. Теперь Силко выглядит так, будто ему только что дали пощечину. И все просто – все, что вы построили за последние несколько месяцев, начинает рушиться у тебя на глазах. Изнашивается, ослабевает и распадается на жалкие обрывки, как обрезанная веревка. Ты стоишь там, с сердцем в горле, и смотришь, как он разбирает на части каждый разговор, каждый флирт, каждую улыбку, каждую минуту, которую вы провели вместе, и ты не сможешь остановить его. Наконец, Силко говорит. — Ясно. Твое сердце спускается из горла и опускается все ниже и ниже с каждым последующим словом. Они выскальзывают из его рта, как темные змеи, и действительно кажется, что Силко страдает от последствий яда, который чувствует, так же, как и ты. — Эксперт в использовании умных слов. В плетении милой лжи, чтобы заставить кого-то почувствовать себя важным. Даже особенным. Просто для того, чтобы получить то, что хочешь. Тебе становится плохо. Ты чувствуешь себя больной, опустошенной и злой. Нет смысла говорить ему, что он неправ. Признания невиновности только заставят тебя казаться виноватой. И тебе становится до боли ясно, по презрительному изгибу его губ и по нескрываемой тоске, которая проглядывает сквозь трещины в воздвигнутых им барьерах, что он не желает верить ничему, что ты говоришь. И если он не видит. Если он не видит всего того, что ты пыталась показать ему неделями и месяцами... тогда ты не знала, что еще можешь сделать. Твой голос звучит опасно тихо и дрожит от усилий сдержать эмоции. Твоя ярость. Твое горе. Твоя глубокая, глубокая боль: — И чего, по-твоему, я хочу от тебя, Силко? В идеальном цикле ты оказываешься прямо в начале этого разговора: заперта в молчаливом противостоянии, которое, кажется, длится всю жизнь. — Я еще этого не понял. Слова Силко настолько горьки, что просто услышав их, ты ощущаешь неприятный привкус во рту. Он не сводит с тебя глаз, пока лезет в ящик стола и достает второй хрустальный стакан, ставя его на стол с намерением: — Вот почему ты собираешься сесть и просветить меня. Ты совершенно онемела, пока он откупоривает бурбон и наливает себе еще. Но к тебе возвращается остроумие, чтобы перехватить инициативу, прежде чем он нальет тебе. Твоя рука выбрасывается вперед, закрывая стакан и заставляя Силко остановиться с бутылкой. Его глаза поднимаются к твоему несомненно недоверчивому выражению. — Ты, блять, издеваешься? — шипишь ты сквозь зубы — Ты хочешь, чтобы я осталась? После всего, что только что мне сказал? После того, как чуть не обвинил меня в том, что я шлюха? Он не отвечает. Просто смотрит на тебя. Твой хриплый смех исходит из неверия и боли, но смешивается с гневом, образуя что-то, что звучит жестоко. Насмешливо. — Иди нахуй, Силко, — усмехаешься ты, переворачивая стакан. Металлический ободок ударяется о стол с чувством окончательности. — Пей один. Температура резко падает. И продолжает падать вместе с предчувствующей энергией, которая исходит от Силко, словно разумный, зловещий туман. Все эмоции, которые ты испытываешь, забываются в пользу первобытного страха, который сжимает вокруг тебя свои ледяные пальцы, просачивается сквозь поры, чтобы заморозить до мозга костей. Его лицо деформируется в кошмар: больше зверь, чем человек. Часть монстра, которую ты еще не видела, наконец-то выходит на свет. И взгляд прямо у тебя на глазах трансформируется в нечто неузнаваемое. Аквамарин его правого глаза бледнеет до ледяной холодности и заостряется во что-то более острое, чем морское стекло. А левый... больше не жженый оранжевый; но адский, ярко-красный. Он выплевывает два слова с таким ядом, что ты на мгновение оказываешься парализована. — Ты уволена. И для человека, который всегда полностью контролирует себя даже в разгар своего гнева, у него слишком сильно начинают дрожать руки, и это совершенно ошеломляет. Тихий голос внутри тебя говорит. Громче и настойчивее, чем обычно. Уходи. Быстрее. Ты разворачиваешься на каблуках и шагаешь к двери офиса так быстро, как только можешь. В затылке покалывает. Беги. Ты делаешь рывок на последние несколько шагов, и внезапный всплеск скорости вызывает движение позади: шелест одежды, скрежет стекла… Ты нащупываешь ручку, рывком открываешь дверь и захлопываешь ее за собой — всего за секунду до того, как бутылка разбивается о другую сторону. Янтарная жидкость просачивается под дверь, растекаясь рядом с твоими ботинками, как лужа крови. Силко не промахивается, напоминает тебе тихий голос, Он не должен был промахнуться… Твои плечи взлетают прямо к ушам от второго удара, который сотрясает дверь за спиной. На этот раз это тумблер, если учитывать дополнительный лязг металлического обода среди симфонии битого хрусталя. Требуется третья порция разбитого стекла и бессловесный животный рев, чтобы разблокировать твои суставы. Ты мчишься по коридору, рикошетя от узких стен один, два, три раза в своей неконтролируемой скорости, и наполовину скользишь вниз по лестнице на внешней стороне бедра, когда ботинки начинают скользить. Но не останавливаешься. Ты бросаешься мимо ошеломленного Вилла и отскакиваешь от перил балкона — используя инерцию, чтобы подтолкнуть себя к следующему пролету лестницы вниз в клуб. Вспышка зеленого света прерывает тебя, цепляется, когда ты мчишься по танцполу, и каждое сухожилие в твоем теле напрягается, когда Джаспер резко останавливает тебя. Он разворачивает тебя лицом к себе, удерживая на месте, сжимая твои бицепсы словно тисками, когда ты автоматически пытаешься освободиться. Его лицо искажено как беспокойством, так и замешательством. — Помедленнее, малыш, что случилось? Ты... Мощный, сотрясающий землю грохот сверху заставляет вас обоих повернуться в сторону балкона. И твой желудок переворачивается, так же верно, как и стол Силко. Ты вовремя переводишь свой умоляющий взгляд на Джаспера, чтобы увидеть, как его кожа становится белой как простыня, а глаза расширяются от осознания и ужаса. Этого достаточно, чтобы заставить тебя плакать. — Мне жаль, Джаспер, — бормочешь ты сквозь ком в горле, — Мне так жаль... — Убирайся отсюда. Сейчас же. Он не мягок, когда быстро подталкивает тебя к выходу, и выталкивает на улицу с такой силой, что ты почти падаешь на колени. — Продолжай идти и не оглядывайся. Стеклянные панели двери звенят в железных рамах от силы, с которой Джаспер запирает дверь изнутри. Не препятствие, если Силко решит пойти за тобой, но барьер, который замедлит его достаточно, чтобы дать тебе фору. Впервые в жизни ты действительно прислушиваешься к словам Джаспера. Ты бежишь всю дорогу домой. И ни разу не оглядываешься. Ботинки врезаются в землю, когда ты бежишь сквозь толпу, не обращая внимания на взгляды, которые привлекаешь, или на возмущенные крики, когда кто-то недостаточно быстро уходит с твоего пути. Все горит. Твои легкие, твои ноги, твои руки, твое горло и глаза, голова, желудок и сердце. Но ты не останавливаешься, пока не сталкиваешься с входной дверью своей квартиры. — Блять, — выдыхаешь ты, зарываясь пальцами в волосы и думая о пальто, которое все еще висит в клубе, или, что еще важнее, о ключах в кармане. — Блятьблятьблять. Паническим взглядом осматриваешь площадку, как будто решение чудесным образом появится перед тобой, а когда этого не происходит, делаешь вдох как можно глубже и переносишь вес на левую ногу. Первый удар подошвы ботинка о дверь вознаграждает тебя треском, который, скорее всего, говорит больше о слабости дерева, чем о твоей собственной силе. Второй удар заставляет замок прогнуться, и дверь открывается. Она захлопывается за тобой, как только ты заходишь, и ты закрываешь ее на цепь дрожащими пальцами. Это единственное, что удерживает ее закрытой теперь, когда засова нет. Ты хватаешь свой единственный кухонный стул и тащишь его под сломанную ручку, затем подтаскиваешь маленький обеденный стол и тоже придвигаешь его к двери, прекрасно понимая, что если Силко захочет войти, несколько хлипких кусков дерева и паршивая ржавая цепь не остановят его. Ты рывком открываешь ящик со столовыми приборами и нащупываешь разделочный нож, который обычно никогда не видит дневного света. И твои колени наконец подгибаются, когда ты опускаешься в сидячее положение у стены прямо напротив входной двери, сжимая в руке бесполезное, тупое оружие. Твое сердце колотится так быстро, что ты на самом деле обеспокоена тем, что оно может остановиться, и все тело сотрясает неконтролируемая дрожь, вызванная чистым страхом и адреналином. Все тихо. Единственные звуки — твое затрудненное дыхание и стук лезвия, дребезжащего в пластиковой рукоятке в твоей руке. Ты смотришь широко раскрытыми глазами на дверь. Одна в темноте. И думаешь, переживешь ли эту ночь.