15.1

— Ты уволена. Рубиновое пламя в его глазах; разливается, сочится по изрезанным траншеям, как мелкие расплавленные реки. Убирайся. Быстро. Ты поворачиваешься и пробираешься сквозь болотистый воздух, который тянется к твоим конечностям и замедляет движения. Беги. Ты не можешь. Твои ноги просто не позволяют этого. Мир грохочет вокруг тебя — что-то вроде подземных толчков при обрушении шахты. Погребает рабочих внутри. Превращает их кости в уголь для будущих траншеекопателей, которые их выкопают. Он приближается. Оползень, который ты никогда не сможешь опередить. Уже затемняет края твоего зрения. Твои кости скрипят, угрожая сломаться от огромных усилий, необходимых просто для того, чтобы поставить одну ногу перед другой. Он касается твоего затылка как раз в тот момент, когда ты тянешься к латунной ручке, которая проходит сквозь пальцы, словно туман... Ты резко просыпаешься от настойчивого стука во входную дверь. Мышцы шеи резко напрягаются от внезапного движения, которому, конечно, не способствует неловкое вертикальное положение, в котором ты заснула. Но ты игнорируешь напряжение, предпочитая схватить нож, выскользнувший из твоей руки в какой-то момент. Десять пальцев сжимают рукоятку, и ты размахиваешь кончиком лезвия в направлении входной двери, вытягивая руки перед собой и прижимаясь спиной к стене позади, как к своего рода опоре против того, что ждет по ту сторону. Но вопросительный окрик твоего имени заставляет кончик оружия колебаться в нерешительности. Ты подавляешь автоматическое желание ответить — вместо этого внимательно прислушиваешься к любым дальнейшим звукам на лестничной площадке снаружи. Ты вздрагиваешь, когда еще несколько ударов сотрясают мебель, которая блокирует дверь. — Ты там? Пожалуйста, ответь, я очень волнуюсь. — Джинкс? Громкий вздох облегчения и бормотание «Спасибо, Джанна», а затем еще громче: — Да! Впусти меня. — Ты одна? — Да. Давай, открывай! Нож лязгает, забытый на полу позади тебя, и деревянные ножки скребут землю, когда ты оттаскиваешь жалкую мебель с дороги. Сломанная защелка заставляет дверь немного откидываться внутрь без стула, который удерживал бы ее на месте, а синие и розовые ногти нетерпеливо загибаются по краю дерева в попытке войти. — Попридержи коней, — ворчишь ты, отбивая руки Джинкс обратно через раму, чтобы закрыть дверь и отцепить цепь. Она почти сразу же снова распахивается, и тебя сбивает с ног ураганная сила подростка, который перелетает через порог и обнимает тебя за талию. Ты отступаешь на несколько шагов, но так же крепко обнимаешь ее, как только обретаешь опору. — С тобой все в порядке? Тебе больно? — лепечет Джинкс в твое плечо, пальцы вцепляются в рубашку сзади, словно убеждая себя, что ты не мираж и не плод ее воображения. Ты прижимаешься щекой к ее волосам и сжимаешь ее еще крепче, гадая, может ли она понять по тому, как отчаянно ты цепляешься за нее, что в этот момент ты нуждаешься в ней гораздо больше, чем она нуждается в тебе. — Я в порядке. Я... Нет, мне не больно. Не физически, во всяком случае. Это сложно. Он... Что он тебе сказал? — Ничего. Он ничего мне не сказал, — ее голос пронзителен от паники; слова вырываются из нее со скоростью речного течения. —Просто сказал, что ты ушла и не вернешься, и просто забыл тебя, а его офис был полностью разгромлен. Я… я боялась, что с тобой случилось что-то плохое, и поэтому он был так расстроен… Ты хватаешь ее за плечи и отстраняешься, чтобы посмотреть прямо в ее глаза: ярко-голубые и широкие от страха. — Эй, эй, я в порядке. Смотри, видишь? Все еще здесь — живая и здоровая. Напряжение постепенно спадает с ее плеч, и они опускаются в такт выдоху, который раздувает ее веснушчатые щеки. Она отрывисто кивает, и тебе каким-то образом удается легко и ободряюще улыбнуться. — Кто-нибудь знает, что ты здесь? — спрашиваешь ты. Джинкс качает головой, и ты киваешь. — Хорошо. Наверное, так лучше. — Почему? Что случилось? Почему он был таким? Когда ты вернешься? Твои легкие сжимаются, когда ты пытаешься озвучить реальность: — Я... я не могу вернуться, цыпленок. Он уволил меня. Требуется несколько секунд, чтобы осознать это, но когда это происходит, ее черты лица меняются от немого изумления до яростного недоверия: — Он что? Усталость охватывает тебя, внезапно и обильно. Только кожа и мышцы не дают твоим костям с грохотом рухнуть в изнуренную бесформенную кучу на полу. Ты протягиваешь руку, чтобы снова повесить цепочку на дверь: — Давай я тебе объясню.

***

Шок. Ты в шоке. Должно быть. Как еще ты можешь чувствовать себя полностью онемевшей и разбитой в равной степени? Ничто не кажется вполне реальным или правильным. Как будто ты существуешь в пограничном состоянии бытия. Ужас, охвативший тебя в офисе Силко, был настолько низменным, что он цеплялся за края тебя, как пушистый лишайник, делая все медленным и липким. Двигаться, говорить, даже думать — все равно что пробираться сквозь густую, тошнотворную патоку. Да. Твое тело и разум определенно в шоке. Возможно, твоя диссоциация сейчас к лучшему. Она позволяет сохранять простоту и нейтральность объяснения произошедшего, не прилагая особых усилий. Тебе не дали времени даже начать осмысливать свои собственные чувства, да ты и не готова к этому. Но в одном ты уверена: у тебя нет абсолютно никакого желания натравлять Джинкс на ее отца, независимо от того, что он сделал. Не то чтобы она медленно приходит к собственному мнению. Даже если не может определиться с его формулировкой. — Какой колоссальный гребаный идиот… тупой придурок… монументальный тупица. — Джинкс, — устало начинаешь ты в ответ на ее неуклюжую вспышку гнева. — Не-а, это правда, — она беспокойно вскакивает с крошечного, изъеденного молью дивана, на котором вы обе сидели, и начинает сердито мерить шагами комнату, — он идиот. Ты — лучшее, что с ним случалось, и я не могу поверить, что он просто так тебя выбросил. Ты массируешь глаза ладонями, пока в глазах не взрываются фейерверки, и пытаешься отогнать надвигающуюся головную боль: — Ни один из нас не справился с этим. — Да, что ж, я бы сказала, что он справился гораздо хуже. С этим ты не можешь спорить. Так что и не споришь. Кладешь руки на колени и пытаешься убедить ее. Или, может быть, себя. — Я знала, во что ввязываюсь с твоим отцом... Джинкс разворачивается к тебе, ее лицо пылает: — Он не мой отец. Ее злоба оглушает тебя на несколько секунд, пока ты не приходишь в себя достаточно, чтобы выдавить короткий, невеселый смешок: — Он твой отец. — Нет, не отец, — тупо настаивает она. — Он просто какой-то парень, который забрал меня, когда меня бросили, и заботится обо мне и все такое. Даже Джинкс понимает, как это звучит, когда она говорит это вслух, независимо от того, насколько она зла. Она сжимает челюсти и отводит взгляд от твоего понимающего взгляда. — Он твой отец, — подтверждаешь ты, задумчиво кривя губы. — Как скажешь, — бормочет она, нащупывая ногой разрыв в ткани вдоль оборки дивана. — Послушай, Джинкс, — говоришь ты со всей дипломатичностью, на которую способна, наклоняя голову, чтобы попытаться поймать ее взгляд, — То, что произошло между мной и твоим отцом... это не должно вставать между вами двумя. Конечно, позлись некоторое время, но, пожалуйста, не держи на него зла слишком долго. — Почему ты его защищаешь? —Ее глаза мелькают вверх, а затем снова опускаются вниз. — После того, что он с тобой сделал? Ты глубоко вздыхаешь. Уже сейчас можно сказать, что ты много сделаешь. — Я с самого начала знала, что он за человек, и все равно решила... дружить с ним. Если кто-то причиняет тебе боль, это не значит, что ты перестаешь заботиться о нем. — То есть ты не ненавидишь его? Настоящая радуга противоречивых эмоций окрашивает ее вопрос. Гнев и недоверие являются доминирующими оттенками, но невозможно не заметить золотую нить надежды, которую она долго лелеяла для тебя и Силко, которая все еще плетется сквозь нее, даже сейчас. — Ненависть — это сильное слово, — осторожно говоришь ты. Это также то, что несет в себе волна сильных эмоций. И поскольку ты сейчас не чувствуешь почти ничего, кроме глубокого душевного истощения, трудно понять, что ты зажата в челюстях чего-то столь вяжущего. Ты не уверена, что когда-либо по-настоящему ненавидела кого-то. Чтобы вынести такое суждение, нужно знать человека целиком. Хорошее в нем, плохое и чудовищное. Хотя ты предполагаешь, что после вчерашней ночи наконец-то можешь сказать, что увидела каждую его часть. Теперь ты знаешь Силко более полно, чем когда-либо прежде. — Нет. Я не ненавижу его. Как ты можешь? Мораль и принципы — это не то, что ты можешь праведно выбирать для собственного удобства. Если ты не можешь ненавидеть его за то, что он делает с другими, преследуя свои цели, то какое право ты имеешь ненавидеть его за то, что он натравил зверя на тебя? Ты не лицемерка. — Да, он проебался по-крупному, — продолжаешь ты, — Но я тоже кое-что сказала. Вот почему он набросился. Я не говорю, что это правильно, но... это защитный механизм. Ему больно, Джинкс. Так же, как и мне. И сейчас ты — все, что у него есть. Ее губы сжимаются, а челюсть выдвигается вперед в неохотном признании, несмотря на то, как горько она бормочет: — Да, и чья это вина? — Она откидывается на пятки, делает пируэт и тяжело шлепается рядом с тобой, к большому огорчению изношенных пружин дивана. Она некоторое время молчит. Просто складывает руки на груди и так низко опускается на сиденье, что ее позвоночник практически принимает форму прямого угла диванных подушек. Там, где твои колени прижаты к груди, полосатые ноги Джинкс вытянуты вперед, и она сердито смотрит вниз на носки своих ботинок, которые стучат друг о друга в такт ее досаде. Ты пользуешься моментом тишины, чтобы посидеть наедине со своими мыслями — позволяя им захлестнуть тебя, не утруждая себя активным участием. Джинкс смотрит на тебя краем глаза. — Как ты себя чувствуешь? Твои плечи каким-то образом опускаются еще ниже, чем были изначально. — Я не знаю. Кажется, для нее этого достаточно. Рука Джинкс скользит по дивану к тебе, и ты наклоняешься, чтобы переплести свои пальцы с ее пальцами. Вы обе сидите молча некоторое время, глядя куда-то вдаль, пока суета Нижнего города слабо проплывает за окном. — Как он? — тихо спрашиваешь ты, поддаваясь любопытству против здравого смысла. — Ты сказала, что он расстроен. Твои сжатые руки двигаются в такт тяжелому подъему и опусканию плеч Джинкс: — Не знаю. Застала его хандрящим в своем офисе, как жалкого неудачника. Или то, что от него осталось. Когда он сказал, что ты ушла, я не задержалась. Я пришла прямо сюда, чтобы проверить, все ли с тобой в порядке. Ее беспокойство — теплый бальзам на твоей груди. Ты сосредотачиваешься на этом ощущении, а не на том, что еще постепенно начинает расти под поверхностью, угрожая проесть путь сквозь твое угасающее онемение. — Ну, я в порядке... Настолько, насколько это вообще возможно, — поправляешься ты, чтобы не солгать. — Как думаешь, может, тебе стоит пойти и убедиться, что он тоже в порядке? Она смотрит на тебя широко раскрытыми, болезненно юными глазами: — Ты не хочешь, чтобы я находилась здесь? —Нет, нет, это совсем не так, — быстро говоришь ты, наклоняясь к ней и беря ее руки в свои. — Конечно, я хочу, чтобы ты находилась здесь, и я так рада, что ты пришла, цыпленок. Просто... Жалкая. Ты совершенно жалкая. — Мне не нравится мысль о том, что он сейчас совсем один, — слабо заканчиваешь ты. Голос Джинкс такой же тихий, как и твой: — А как насчет того, что ты совсем одна? До тебя доходит. Что ты потеряла гораздо больше, чем эту… недоделанную связь с Силко. Ты потеряла друга. Ты потеряла работу, которую любишь. Ты потеряла дом. Семью. Потеряла? Или у тебя отняли? Это вообще когда-то была твоим? Или ты все это время обманывала себя? Края твоего зрения затуманиваются нежеланным теплом, но ты заставляешь слезы отступить, прежде чем они успевают материализоваться. Ты наотрез отказываешься плакать. Никогда в жизни ты не плакала из-за романтического партнера, бывшего или кого-то еще, и ты чертовски уверена, что сегодня не начнешь. Но битва оказывается выигранной с трудом, когда лицо Джинкс принимает тихое опустошение, а ее собственные глаза застилает чувство вины, которое терзает твои сердечные струны. — Это все моя вина. — Нет, — настаиваешь ты, энергично качая головой, чтобы избавиться от кома в горле, — Ни в чем из этого нет твоей вины. — Если бы я не наняла тебя... — Тогда мы с тобой никогда бы не узнали друг друга, не так ли? Я бы никогда не узнала Джаспера. Или Макса, или Севику. Или Силко. Еще неизвестно, превзойдет ли предстоящая боль радость, которую его компания принесла тебе за последние несколько месяцев. И если да, вернешься ли ты и изменишь все? — Несмотря ни на что, — заканчиваешь ты просто и твердо, — я никогда не пожалею, что приняла твое предложение о работе.