15.2

Заключается договор, заменяющий часть того, что ты потеряла. «Тусовки» раз в неделю, чередующиеся между твоей квартирой и мастерской Джинкс. Она сделала это предложение робко, как будто это был плохой утешительный приз. Но ее мгновенно воодушевило то, как охотно ты ухватилась за эту идею. Идея была скреплена мизинцами, и теперь ты держишься за это обещание, как за спасательный круг, когда снова стоишь совсем одна в своей квартире, с цепью, охраняющей ее. Что дальше? Куда ты пойдешь? Что-то простое. Душ и смена одежды, чтобы избавиться от засохшего пота, который прилип к коже — липкое напоминание о событиях, которые привели тебя ко всему этому. Ты механически моешься, вяло стоишь под душем, даже не задумываясь, какой температуры вода, льющаяся на тебя. Только резкий стук в соседнюю стену и раздраженный крик соседа по поводу общего бака вырывают тебя из задумчивости, и ты спешишь выключить воду. Ты заворачиваешься в полотенце и возвращаешься в спальню. Что происходит дальше? Расчесываешь мокрые волосы расческой, лежащей на тумбочке. Глупо, что ты забыла об этом, учитывая, что это было то, что ты слишком болезненно осознавала последние несколько дней. Фото рядом с твоей кроватью бьет, как удар в живот, такой сильный, что ты почти сгибаешься пополам. Ты застыла, не в силах дышать, и смотришь на него так, словно оно может ожить и начать бегать. Или швыряться стеклянными бутылками. И вот оно. Первый резкий укол боли, пронзающий пленку твоего онемения. И с первым же надрезом гнев, обида и горе тоже начинают кровоточить, разрывая дыру все шире и шире, пока эта анестезирующая пелена не превращается в лохмотья. Твоя рука взметается, хватает фото, переворачивает его и швыряет лицевой стороной вниз с такой силой, что тумбочка сотрясается. Пальцы остаются прижатыми к пустой белой карточке сзади; все еще липкой с того места, когда она была в альбоме Джинкс. Я вынесу любые суждения, которые сочту нужными... Я хотел бы знать, скольким другим ты позволила оказаться между своих ног с тех пор, как начала работать на меня... Я не понимаю, как вести себя как... Ты уволена... Где-то среди внезапного нападения, которое его голос запускает в твою голову, фотография оказывается между большими и указательными пальцами; зависла в воздухе, готовая разорваться надвое. Твои руки трясутся в битве между тем, чтобы остановиться и тем, чтобы разорвать. Нежные пальцы поднимаются, чтобы нежно заправить несколько выбившихся прядей волос за ухо. Это моя девочка. Остановка побеждает. Тихий, прерывистый звук поражения или облегчения вырывается из твоего горла, когда руки сдаются. Ты держишь фотографию, пока бросаешься к комоду. Суешь ее прямо в самую даль — теперь она укрыта складками мягкой черной рубашки, на ткани которой твои пальцы предательски задерживаются на секунду дольше, прежде чем убрать руку, как будто от открытого огня. Ящик захлопывается с щелчком.

***

Студию Макса найти несложно. Он упомянул, что она находится на уровне Променада, недалеко от реки. Достаточно немного попросить, чтобы тебя направили к кирпичному зданию кремового цвета, расположенному в ряду предприятий вдоль набережной, достаточно близко к Пилтоверу, чтобы его фасад отдавал чистым, свежим блеском. Раздается мелодичный звон колокольчика, когда ты проходишь через стеклянную панельную дверь в комнату с открытой планировкой, которая достаточно просторна, чтобы создать иллюзию гораздо большего пространства, чем есть на самом деле. Не то чтобы студия была маленькой. Очевидно, оба мужчины были скромны в отношении успеха Макса. Фотоискусство на стенах: красивые люди позируют в красивой одежде, несомненно, созданной Максом. Комната усеяна свободно стоящими манекенами, все в различных нарядах стиля, который мгновенно узнаваем. В таком случае мне лучше достать лопату. Осторожно, не хотелось бы, чтобы ты испачкал свою модную одежду. Не стоит беспокоиться, она и так достаточно хорошо стиралась в прошлом. Ты быстро отгоняешь голос Силко, как делала постоянно в течение последних нескольких дней, когда он непрошено прокрадывался в твой разум. Прекрасное лицо выглядывает из-за обширного верстака в задней части магазина; черты лица за несколько секунд меняются от привычной добродушности к удивлению и облегчению. — Дорогая, — решительно приветствует Макс, выбегая и заключая тебя в теплые, крепкие объятия, которые противоречат его беспокойству, — Я так рад, что ты пришла. Мы так беспокоились о тебе. — Вам не стоило волноваться, я в порядке, — бормочешь ты, отвечая на объятие, с голосом, ржавым от долгого молчания. Он щелкает языком, губы сужаются, когда он отстраняется, чтобы осмотреть твое лицо. — Ты не в порядке, — поправляет он, ласково поглаживая прохладными ладонями твои щеки и проводя большими пальцами по мешкам под глазами, образовавшимся из-за недостатка сна. — И это совершенно нормально — быть не в порядке, — многозначительно говорит он, приподнимая свои белоснежные брови. Ты не утруждаешься возражать — просто уделяешь эгоистичную секунду, чтобы насладиться заботливым прикосновением и снова удивляешься, как он может так естественно делать это, учитывая, что встречался с тобой всего один раз. — Джасп, — кричит Макс через плечо, — Она здесь. Далекое «А?» сверху, и что-то похожее на звуки, похожие на то, как ставят кастрюли, прежде чем большая пара потертых ботинок появляется в поле зрения на винтовой кованой лестнице в дальнем углу. Как только Джаспер спускается достаточно, чтобы пригнуться и заглянуть в студию, ты смущенно машешь ему рукой. — Срань Господня, — бормочет он, торопливо пробегая остаток пути через студию. Твои суставы скрежещут, а пальцы ног отрываются от пола, когда ты оказываешься в всеобъемлющих медвежьих объятиях. — Тебе чертовски повезло, что ты жива, малыш. — Я умру довольно быстро, если ты не отпустишь меня, — хрипишь ты. Твои легкие снова расширяются, когда ноги опускаются на пол. Облегчение на лице Джаспера длится недолго, поскольку сминается во что-то гораздо более знакомое тебе. — Я предупреждал тебя, что так будет, — грубо рычит он. — Джаспер, — резко говорит Макс, устремив на него пронзительный взгляд, — Это бесполезно. — Я знаю, мне жаль, — бормочешь ты, совершенно не имея сил защищаться. — Извинения не принесут пользы, если однажды он проснется и решит, что хочет, чтобы тебя слили в канализацию... — Джаспер. Если бы у тебя осталось хоть немного юмора, ты бы посмеялась над тем, как этот огромный мужчина слегка уклоняется от уничтожающего взгляда, который бросает на него его партнер. Его щетинистый подбородок скрипит в открытом проявлении гнева, и он тихо ворчит, прежде чем развернуться и молча потопать обратно наверх. Глаза Макса раздраженно закатываются. — Мой дорогой Джаспер имел в виду этим грубым ворчанием: «Пожалуйста, поднимись наверх и поешь». Кажется, ты уже несколько дней не ела как следует. Ты не сопротивляешься руке, которая обнимает тебя за плечи и ведет к винтовой лестнице.

***

Джаспер мог бы посоперничать с твоей матерью в пассивно-агрессивном стучании кастрюлями. Его гораздо легче простить, учитывая его способность показывать, что ему на самом деле не все равно. Это, и запах, который исходит из кухни, намного превосходит все, что может сделать твоя мать. Ты сидишь за полированным дубовым обеденным столом в стильной квартире над студией. Перед тобой чашка мятного чая; она действует скорее как грелка для рук, чем как освежение. Твой взгляд прикован к нежным завиткам пара, которые поднимаются над янтарной жидкостью, а взгляд Макса в свою очередь прикован к тебе — бдительный вес, который ты можешь почувствовать. — Я не собираюсь заставлять тебя говорить о том, о чем ты не хочешь, — тихо говорит он после короткого молчания, — До тех пор, пока не сможешь. Наша дверь всегда открыта для тебя. Ты опускаешь подбородок один, два раза в знак признательности. Смуглые руки появляются в поле зрения и обхватывают твои, заключая их между прохладной кожей и теплой керамикой. — Расставания никогда не бывают легкими. — Это не может быть расставанием, — твой голос скучен и монотонен, — мы даже никогда не были вместе. — Семантика, — с сожалением шутит Макс. Ты закусываешь потрескавшуюся кожу губы зубами. Пара ухоженных больших пальцев гладит тыльную сторону твоих рук с такой целеустремленностью, что ты обнаруживаешь, что автоматически поднимаешь подбородок, чтобы встретиться с янтарными глазами Макса, сочувственно сморщенными по краям. — Я, возможно, не так давно тебя знаю, дорогая. Но из того, что я узнал, ты из тех людей, которые имеют привычку подавлять свои чувства. Особенно если находятся под влиянием какой-то ошибочной иллюзии, что у них изначально нет права на эти эмоции. Твои губы виновато дергаются в ответ на понимающий изгиб улыбки Макса. — Тебе нужно позволить себе чувствовать то, что тебе нужно чувствовать, милая. Если ты попытаешься сдержать это, ты только навредишь себе еще больше. Стыд заставляет тебя снова опустить взгляд к столу, а голос понизиться: — Я боюсь, что если я позволю себе все это почувствовать, то это полностью меня поглотит. Это будет слишком, и я потеряю себя. — Этого не произойдет, — твой подбородок поднимается большим и указательным пальцами Макса, — Ты сильнее этого. Он выглядит таким уверенным в своих словах, но ты не так уверена. Стал бы сильный человек ждать, пока его позовут, когда он хочет что-то сказать? Стал бы сильный человек разворачиваться и бежать, столкнувшись с чем-то, о чем его заранее предупредили? Позволил бы сильный человек другому иметь над собой такую ​​власть? Твои внутренние сомнения прекращаются, когда самая большая миска с рагу, которую ты когда-либо видела в своей жизни, с тяжелым стуком ставится перед тобой. Джаспер хмурится, глядя на тебя. — Ты не уйдешь, пока она не опустеет, — хрипло сообщает он, прежде чем вернуться на кухню, чтобы принести то, что пахнет свежей буханкой хлеба. Макс с легкой улыбкой придвигает к тебе миску: — На этот раз я с ним согласен.