15.3

Одна неделя.

Каменная балюстрада впивается в локти. Волосы мягко опускаются на лицо, взъерошенные бризом с реки Пилтовера. Океанский воздух накатывает с приливом, оставляя кожу липкой на ощупь и целуя твои губы соленостью. Ты рассеянно смотришь на воду и пытаешься не обращать внимания на то, каким пустым кажется пространство рядом с тобой. Черт, Силко, ты напугал меня до чертиков. Сила привычки. Да, что ж, если бы я умерла от сердечного приступа, ты бы сейчас чувствовал себя виноватым. Совсем немного. Ты грызешь внутреннюю часть щек между затяжками дыма. Ты чертов дымоход. Твои пальцы ныряют в карман и достают новую сигарету. Ты кладешь ее на перила рядом с собой, как какое-то отвратительное подношение. И с горечью смотришь на нее. Я ничего не скрываю, милая. Я настоящий монстр, и меня это вполне устраивает. Меня это не пугает. А должно. Быстрый взмах среднего пальца заставляет сигарету вращаться в воздухе, и ты смотришь, как она падает в воду, не испытывая ни капли удовлетворения, когда ее тут же поглощает стремительное течение.

Две недели.

Ты ковыряешь еду перед собой; накручиваешь переваренную пасту на вилку и размышляешь о безвкусном красном соусе, которым она пропитана. — Жаль, что ты не сказала мне, что не голодна, — ворчит твоя мать, — иначе я бы не готовила так много. Это пустая трата времени. — Извини, — бормочешь ты в свою тарелку. — Ты ела перед тем, как прийти? — Нет. — Тогда что-то не так с моей готовкой? — Нет. Она издает звук в горле, на который ты совершенно не обращаешь внимания. Ты можешь чувствовать, как она наблюдает за тобой с отчетливой энергией, которая всегда сопровождает ее поиски язвительных слов. — Как твой парень-бандит? Боль во всем теле, которую ты начинаешь воспринимать как постоянную часть своего существования, теперь обостряется до чего-то более острого: болезненная, гудящая вибрация, которая резонирует в костях. Тебе требуется несколько секунд, прежде чем выдавить: — Я бы предпочла не говорить о нем. — О, боже. В раю проблемы? Твои столовые приборы грохочут по тарелке от резкого удара в грудь, и голова резко вскидывается с диким: — Хоть раз ты можешь не быть такой... Ты прикусываешь язык, заставляя себя глубоко вдыхать и выдыхать, прежде чем мрачно закончить: — Ты можешь просто не делать этого. Не сегодня. Пожалуйста. Она смотрит на тебя, долго и пристально. Ты готовишься к нападению, которое, к твоему удивлению, так и не наступает. Вместо этого она вздыхает, коротко и резко, и выражение ее лица немного теряет свою обычную щепетильность. — Он всегда собирался причинить тебе боль, — говорит она как ни в чем не бывало, — Я просто рада, что пострадало только сердце. Это совершенно двусмысленно и никоим образом не утешает. И все же это, вероятно, одна из самых приятных вещей, которые она когда-либо говорила тебе. Боги. Насколько жалкой ты должна выглядеть, чтобы получить от нее хоть какое-то сочувствие? — Спасибо, — бормочешь ты. Вы обе возвращаетесь к еде в привычной, неловкой тишине.

Три недели.

— Готова? Ты натягиваешь на глаза одолженные очки. — Готова, — подтверждаешь ты. Джинкс торжественно кивает и выдергивает чеку из гранаты в руках. Крошечный кусочек металла звенит, отбрасывается от металлической лопасти турбины под твоими ногами, а сама граната падает в пределы большого плексигласового бака на верстаке перед вами обоими. Крышка быстро защелкивается на месте, и вы делаете несколько шагов назад, когда граната начинает пищать и мигать внутри прозрачного ящика. Джинкс задерживает дыхание в груди, но оно уходит одним раздраженным порывом, когда густая, липкая субстанция начинает сочиться из швов в металлическом корпусе. Не тот грязный, изнуряющий взрыв, на который она надеялась. — Почему это не работает? — она хлопает ладонью по стеклу, заставляя еще больше липкой жидкости сочиться из гранаты внутри. — Прошло уже несколько месяцев, а я все еще не могу понять. — Ты поймешь, — обещаешь ты, отодвигая очки с глаз, — этот был определенно грязнее предыдущего. — Это оружие доставляет мне больше всего хлопот. Не знаю, зачем я беспокоюсь. Конечно, временное ослепление цели замедлит ее, не убивая, но то же самое можно сделать, оторвав ногу или две, — Джинкс закусывает губу и прижимается носом к стеклу, задумчиво разглядывая неудавшийся эксперимент. — Папа считает, что мне стоит попробовать более слабую оболочку, но тогда она может не так хорошо транспортироваться… Она неловко замолкает, и ее взгляд украдкой бросается на тебя, прежде чем она внезапно начинает что-то записывать в журнал, который лежит рядом с баком. Ты тихонько смеешься через нос. — Тебе можно упоминать его, Джинкс, — мягко успокаиваешь ты. — Все в порядке. Я не против. Ее ручка замедляется и останавливается. Она не отвечает и не смотрит на тебя, но ты можешь понять по ее смутной энергии, что она затаила вопрос, который слишком стесняется задать. — Продолжай, — любезно подсказываешь ты. Она прикусывает губу, и ее голубые глаза поднимаются, чтобы встретиться с твоими. — Ты скучаешь по нему? Но, Силко, я забочусь о тебе больше всего на свете. Ты прочищаешь горло. Я думаю, что ты, возможно, самый важный человек в моей жизни. Ты напряженно киваешь. — Так сильно, что иногда едва могу дышать. Ореол темно-синей печали очерчивает ее радужки, а брови изгибаются в отчаянии. — Я не понимаю, почему ты просто не можешь... — Я не могу, Джинкс, — тихо прерываешь ты. Ее взгляд опускается, а уголки губ ползут вниз. Она возвращается к своим записям. Несколько долгих мгновений единственными звуками являются скрип ее ручки и жуткий стон заброшенной шахты вокруг вас. Когда она снова говорит, ее голос тихий, искренний. — Он тоже скучает по тебе. Джинкс сказала мне, что ты одинок... это правда? Нет. Это потому, что у тебя есть я? Да. Ты не просишь подробностей. Ничего не выйдет из этой информации, кроме еще большей боли. А ты едва справляешься с той, что уже есть.

***

Твое платье струится до пола, искусно окутывая изгибы тела, словно тонкий паучий шелк. Пары грациозно танцуют в такт оркестровой музыке, которая парит над тобой в стрельчатых арках. Ряды белых каменных колонн тянутся по всей длине бального зала, каждая из них украшена мерцающими свечами и хрустальными безделушками, которые ловят свет и отражают его, усеивая стены булавочными уколами сияния, словно подвешенными каплями дождя. Каждое лицо, проносящееся мимо тебя, скрыто за маской из фарфора или кожи, кружева или войлока. Головокружительное множество дизайнов, как фантастических, так и художественных. Украшенных жемчугом, перьями или драгоценностями. Покрытых атласом, шелком или бархатом. Ты уверена, что все это было бы самым прекрасным, что ты когда-либо видела, если бы твое внимание не было полностью захвачено высоким, худым мужчиной, стоящим напротив танцпола, — он смотрел на тебя так, словно ты редкое и драгоценное сокровище, которое только что было найдено. Он молод. Красив. Длинные, острые черты лица и густые волосы цвета воронова крыла, легко уложенные назад. На нем лучший костюм, который ты когда-либо видела, сшитый из красного цвета, настолько насыщенного, что разум не может постичь такой оттенок, и черного цвета, настолько темного, что он, кажется, поглощает свет вокруг него. Верхняя левая часть его лица закрыта маской, окаймленной золотым листом, с развернутой розой на месте глазницы, оставляя тебе видимой только половину взгляда: яркая бирюза, полная страсти и лукавого озорства. Окруженный роскошью и великолепием, он, по-твоему, затмевает все в этой комнате. Толпа охотно расступается перед ним, когда он шагает прямо к тебе, двигаясь с гибкой грацией, которая привлекает внимание и излучает силу. Его прибытие завершается протягиванием длинной, элегантной руки; ладонью вверх. И ты принимаешь ее, не колеблясь. Это самая естественная вещь в мире — оказаться в его объятиях. Его рука обвивается вокруг твоей талии, прижимая к себе, и он начинает вести тебя с легкой уверенностью в медленном, снисходительном вальсе. Его голос такой же бархатный и богатый, как лацканы его пиджака, и более прекрасный, чем музыка, которая эхом разносится вокруг в завораживающих наплывах. — Я искал тебя, дорогая. Ты киваешь: — Я тоже искала тебя. Он улыбается. И ты тоже. Ты никогда не чувствовала себя более удовлетворенной, чем сейчас. Мирной. Счастливой. Ты не знаешь, как ты это осознаешь, но тебя переполняет неоспоримая уверенность, что это именно то место, где ты должна быть. Он болезненно нежно прижимается своими бровями к твоим и наклоняет лицо, чтобы захватить твои губы поцелуем, который нежен и сладок. — Ты хочешь меня? — спрашивает он, каждое слово легко касается твоей кожи. — Да. Ты ожидаешь, что он будет доволен твоим ответом. Но уголок его рта немного опускается вниз — теперь изрезанный шрамом, которого ты раньше не замечала. И когда ты поднимаешь взгляд на его аквамариновый глаз, то обнаруживаешь, что впадина под ним более заметна. Морщины прослеживают кожу, которая была такой гладкой всего несколько мгновений назад, а его волосы цвета воронова крыла проступают серебристым. — А сейчас? — Да. Он направляет твою руку к маске, которая на нем надета. Твои пальцы скользят под позолоченный край, и ты осторожно снимаешь ее. Под ней лежит пространство пятнистой серой кожи, мышцы неподвижны до линии волос. А в центре, как коронующий сердолик, находится немигающий адский огненный глаз. Кончики твоих пальцев нежно обводят бороздки, фиксируя узор и текстуру в памяти. — А теперь? — Да. Тебе внезапно становится холодно. Его руки больше не обнимают тебя. Теплое свечение свечей становится холодным и бледным; водянистый дневной свет сияет сквозь грязные, разбитые окна. Каменные арки теперь не более чем ржавые балки и гофрированный металл. Декоративные каменные колонны исчезли, оставив после себя только крошащиеся бетонные стены. Заброшенный склад. Да. Ты уже была здесь однажды. Он стоит посреди пространства спиной к тебе. Кровь ритмично капает с покрытого алым лезвия в его руке. Каждая капля на секунду цепляется за кончик, прежде чем упасть, чтобы присоединиться к постоянно растущей луже на полу — просачиваясь все ближе к расчлененному телу у его ног. Он слегка наклоняет голову, хищно глядя на тебя через плечо одним холодным глазом. — Ты все еще хочешь меня? — Да. Почему он не видит, что ты имеешь в виду то, что говоришь? Мертвое тело у его ног становится лишь одним из десятков, умножаясь каждый раз, когда ты осмеливаешься моргнуть. — Ты так уверена? — в его голосе звучит жестокая нотка. Дразнит. Играет. И все же твой ответ немедленный и недвусмысленный. — Да. Твои ноги цепляются и путаются с телами, усеявшими пол. Ты наступаешь на фиолетовые вены, которые испускают мерцающий пар, когда ты проходишь мимо. Твое тело тяжелое и медленное, но ты отчаянно борешься со всем этим, чтобы добраться до него. Ты сжимаешь его плечо и поворачиваешь его лицом к себе полностью. Кожа вокруг его левого глаза больше не покрыта шрамами, а покрыта чешуей. Каждая чешуйка отделана опаловым блеском и наложена слоями вокруг гранатового глаз, вырезанного вертикально с тонким змеевидным зрачком. И когда он говорит, ты замечаешь зубы, которые слишком острые. — Ты действительно хочешь меня, милая? Твои руки поднимаются, чтобы погладить шелковистые чешуйки, которые постепенно расползаются, пока не покрывают все его лицо. — Да. Я хочу тебя, Силко. Пальцы с когтями ласково скользят к твоему горлу, они достаточно длинные, чтобы легко охватить всю твою шею. Когти прокалывают кожу, когда он начинает неуклонно сжимать. — Тебе не следует.

***

Ты резко вскакиваешь, запутавшись в простынях, руки взлетают к шее, чтобы нащупать ненастоящие раны, шея становится скользкой не от крови, а от пота. Ты обхватываешь лоб ладонями, локти упираются в согнутые колени. Пытаешься замедлить дыхание. Не могу… Не могу… Нет, можешь. Используй меня как проводника. Вдох и выдох. Сосредоточься на мне, милая. Грудь целенаправленно расширяется под твоими руками. Теплые, большие ладони накрывают твои собственные. Дыши. Дыши. Ты долго держишь пальцы на горле, как раненое животное. Пальцы впиваются в кожу, словно пытаясь выцарапать воспоминание прямо из твоего разума. Его призрак отравляет твою жизнь. Каждый день все больше превращает тебя в оболочку, и как бы ты ни пыталась оттолкнуть его, он всегда находит тебя. Даже сны небезопасны. Ты сдергиваешь с себя одеяло и спускаешь ноги с кровати. Отсутствие работы испортило твой режим сна. Ты понятия не имеешь, который час, и тебе все равно. Тебе нужна прогулка, чтобы прочистить разум, и, возможно, это также стряхнет его призрак. Но ты сомневаешься.