15.4

Витание в облаках — опасная вещь в Нижнем городе, и тебе действительно следовало знать это лучше. Но ты так занята попытками избавиться от остатков своего сна, и так привыкла позволять своим ногам вести тебя куда угодно, что их маршрут остается неизменным, пока мостовая под твоими ботинками не начинает отражать ядовито-зеленый оттенок. Ты поднимаешь подбородок и отшатываешься от немигающего глаза, который вечно бдительно маячит перед внешней стеной клуба прямо перед тобой. Твои ноги путаются в поспешной, инстинктивной попытке отступления: три неуклюжих шага назад, которые останавливаются с распахиванием входной двери и знакомой, внушительной фигурой, заполняющей обзор. Ваши глаза встречаются, и сердце замирает. Грозовой взгляд сужается, и красный плащ развевается, когда Севика начинает целенаправленно шагать к тебе. Ты разворачиваешься и ныряешь обратно в толпу, опустив голову, засунув руки в карманы и двигаясь так быстро, как только можешь, не привлекая к себе лишнего внимания. Нет никаких сомнений, что она следует за тобой — ты чувствуешь это нутром и можешь отследить, как быстро она тебя догоняет, по тому, как люди перед тобой начинают бледнеть и уступать дорогу. Тяжелая рука ложится тебе на плечо, и ты вскрикиваешь от страха. Пальцы сжимаются, побуждая тебя продолжать идти, пока она идет рядом. — Я не собираюсь убивать тебя. — Именно так сказал бы тот, кто собирается убить меня. — Если бы я собиралась убить тебя, ты бы уже была мертва. Справедливое замечание. Ты немного расслабляешься. Ее шаги целеустремленны, и ты увлекаешься, когда она срезает путь, явно имея цель. — Куда мы идем? — ты смотришь на нее краем глаза, но она смотрит вперед. — Ты ведешь меня к нему? Облегчение и разочарование в равной степени скручивают твой желудок, когда она качает головой с хрюканьем: — Он почти не покидает Каплю. Начал делегировать большую часть своей работы внутреннему кругу. Наверное, сейчас это к лучшему. Ты хмуришься. — Почему? Ее взгляд на мгновение скользит по тебе, затем снова отводится: — Тебе не о чем беспокоиться. Просто политика. Ее слова нервно покалывают в основании твоего черепа, но ты можешь сказать, что дальнейшие расспросы не дадут никаких ответов. — Как он? — тихо спрашиваешь ты вместо этого. — Жалкий придурок. — Ничего нового. Она фыркает, горько смеясь: — В последнее время больше жалкий, чем придурок. Это так быстро и тонко, что ты почти пропускаешь это: мимолетная тень, которая пересекает ее лицо. Этого достаточно, чтобы заставить тебя задуматься, насколько ее жалобы на Силко искренние, а насколько привычка. Ты предполагаешь, что было бы невозможно работать с кем-то так близко так долго, не сформировав какой-то эмоциональной связи, какой бы неохотной она ни была. Ее хватка крепнет, заставляя тебя остановиться у неприметного, захолустного бара. — Что мы здесь делаем? — Выглядишь так, будто тебе не помешает выпить. Я знаю, что мне бы точно не помешало.

***

— Черт, принцесса. Серьёзно? Маркус? В её голосе нет ничего, кроме пьяного веселья, и, если можно такое сказать, нотки благоговения. Хотя бы из-за твоей впечатляющей глупости. Ты фыркаешь в свой стакан. Ты никогда не была большой поклонницей текилы. Но раз её заказала Севика, у тебя нет особого права голоса в этом вопросе. К тому же, со временем вкус становится несущественным. — В моё оправдание, — бормочешь ты, — у него тогда не было усов. Её смех короткий и грубый; зубы сверкают в резкой усмешке. Её металлическая рука лежит на спинке потрескавшегося кожаного дивана, который вы заняли, как можно дальше от музыкального автомата. На столе между вами стоят полунаполненная пепельница, полупустая бутылка и два стакана с постоянно меняющемся состоянием наполненности. Горло горит от вяжущего сочетания текилы и пачки сигарет, которые вы уже выкурили вместе. Из всех, кому ты объясняла, что случилось, Севика была самой простой. Не было необходимости менять язык или цензурить какие-либо детали: ты можешь говорить прямо. То, что ты немного под кайфом, тоже помогает. — Все равно. Единственная настоящая причина трахнуть Миротворца — ограбить его. Ты забрала хоть монетку? — Знаешь, совсем забыла. Была слишком занята поисками своего потерянного достоинства. Она снова хихикает в такт шипению спички, которую она чиркает о край стола, зажигая новую сигарету, зажатую между зубов. Оказывается, пьяная Севика намного веселее, чем не пьяная Севика. Но, ты думаешь, что алкоголь имеет свойство расслаблять даже самые туго зажатые задницы... Журнальный столик, полный цветного стекла. Маленькая, глупая улыбка и круглые красные солнцезащитные очки на остром носу... Ты хватаешь бутылку и выплескиваешь еще немного в свой стакан, прежде чем сделать то же самое для Севики. — Это все так глупо, — выплевываешь ты, алкоголь дразнит часть гнева, который ты отказывалась прорабатывать. Как и все остальные нежелательные эмоции, которые держишь в себе, вопреки совету Макса. — Силко — тупица. И лицемер. Никто, и я имею в виду никто, кто был в этом районе, не трахается так, как он. — Эх, Джанна, — шипит Севика, корча гримасу, — Можно было бы обойтись и без этого. — Думаю, мои мозги все еще у него на столе. — Я могу передумать и не убивать тебя безболезненно. — Но ты видишь, как я марширую туда и требую сказать, во сколько дыр и что он сует? Не-а. Потому что я взрослый человек. Мне все равно. Ты подтверждаешь это заявление большим глотком напитка, прежде чем неуклюже вернуть стакан на стол. Севика ничего не говорит, пока ты бесцельно водишь пальцем по ободу, прежде чем мельком взглянуть на нее. Серые глаза сужаются. — Таак… Твой совершенно невинный вопрос прерывается недовольной усмешкой. — Да ладно, — возмущаешься ты, — клянусь на мизинце, что никому не скажу. — С чего ты взяла, что я слежу за тем, сколько людей он приглашает в свой кабинет? — Эээ, — саркастически размышляешь ты, — возможно, потому что это буквальное описание твоей работы? Она закатывает глаза, и ты скрещиваешь руки на столе, неуверенно покачивая стакан на краях его основания, вращая указательным пальцем по внутреннему ободу. — Он был довольно обаятельным в молодости, — в конце концов начинает она, хотя и неохотно, — Каждый раз другой человек. За твоей детской обидой следует невнятное бормотание: — Шлюха. — Но последние несколько лет? — она качает головой. — Слишком занят. Играет роль промышленника. Отец и все такое. — Так что никого не было? Она оценивает тебя несколько мгновений, прежде чем осторожно ответить: — Он иногда нанимает компанию. Несколько раз я видела, как он подцепил кого-то в клубе старомодным способом. Но в целом никого. И определенно никого с тех пор, как ты появилась на сцене, если это то, что ты хочешь узнать. Ты морщишь нос и позволяешь основанию стакана полностью вернуться на стол. — И все же, — бормочешь ты, отказываясь признавать этот факт, — С чего он взял, что наказывает меня за прошлое, хотя у него тоже есть прошлое. Еще хуже, судя по всему. — Дело не в том, что у тебя есть прошлое, а в том, что твое прошлое связано с Маркусом, — прямо говорит она. — Силко ненавидит этого парня. Он бы давно умер, если бы не был таким чертовски полезным. Мое честное мнение? С точки зрения Силко я не могу представить никого хуже, с кем ты могла бы трахнуться. Твой жалкий всхлип прерывается глухим стуком твоего лба о стол. — А потом то дерьмо с парнем в баре? — продолжает она, как будто ты только что не упала лицом в дерево. — Не вовремя. Конечно, он бы все равно был зол и ревновал, но не так сильно, как сейчас. — Я не из легких, — ворчишь ты прямо в стол, слова слегка приглушены. Ты слышишь тихое шипение, когда кончик ее сигареты вспыхивает, а затем следует выдох дыма. — Я знаю, что ты не принцесса. Он тоже это знает, в глубине души. Он просто ведет себя как ребенок. Сказал это, чтобы сделать тебе больно. Она говорит это так, словно это утешение, но тебе становится только хуже. — Что ж, это сработало. Боже, ты жалкая. Ты не знаешь, чувствовала ли себя когда-нибудь так же жалко. Ты выпрямляешься, когда она не отвечает, и твоя голова кружится, когда ты это делаешь; ее мрачное лицо немного покачивается в твоем поле зрения, прежде чем остановиться. Серые глаза задумчиво скользят по тебе, прежде чем металл и дерево встречаются, когда она подается вперед, чтобы отразить твою позу. — Я не хочу, чтобы это звучало как защита, и это не оправдание; только причина. Но этот парень прошел через много дерьма. Больше, чем ты, вероятно, осознаешь. — Я знаю, — бормочешь ты, — я бы лучше это поняла, если бы он просто открылся мне. Она резко саркастически смеется через нос: — Вот в чем ирония. Если бы ты знала его историю, то лучше бы поняла, почему ему трудно открыться. — Это из-за друга, который пытался его утопить? Стакан Севики все еще на пути к ее рту, и ее глаза сужаются: — Кто тебе об этом рассказал? — Он рассказал. И теперь они на мгновение расширяются от удивления, прежде чем она спохватывается, подозрение ясно отпечаталось на ее лице. Стакан возвращается на стол, нетронутый ее губами: — Когда? — это звучит почти как обвинение. Растрепанные волосы и пальто с высоким воротником. Уличные фонари отбрасывают золотые лужи на землю. Вот как я их получил. Должно быть, это было больно. Да, было. — Давным-давно, — осторожно уточняешь ты, — примерно через неделю после всей этой истории с тем Гарретом. Ее глаза долгое время смотрят в твои. Ты можешь быть наполовину пьяной, но очевидно, что она собирает в уме какой-то пазл. Последний кусочек встает на место с небольшим, удивленным движением рта. — Тогда позволь мне рассказать тебе еще один секрет, принцесса, — она понижает голос настолько, что тебе приходится наклониться вперед, чтобы услышать ее сквозь гул клуба. — Я знаю Силко очень давно. Большую часть своей жизни. Знала о нем по рассказам о революционерах, пока не стала достаточно взрослой, чтобы присоединиться к делу самой. У него никогда особо не было личной жизни, а ту, какая была, он держит в тайне. Она затягивается сигаретой, оставляя тебя обдумывать ее слова, пока не выдыхает и не продолжает. — Тем не менее, я была в его кругу достаточно долго, чтобы узнать, что у этого парня никогда раньше не было отношений. — Но ты только что сказала... — Секс — это не отношения, — отвечает она, прежде чем ты заканчиваешь. — Еще одна вещь — он всегда говорит, чего хочет, с самого начала. Никогда не околачивается рядом, когда у него есть на кого посмотреть. Вот почему я была удивлена, что ему потребовалось так чертовски много времени, чтобы сделать шаг к тебе. Думала, это просто потому, что ты была наемным работником. Но теперь это имеет больше смысла. Это не может быть просто сексом, когда в дело вступают чувства. Кажется, даже он это знает. Она делает паузу, чтобы вдохнуть еще одну порцию дыма, оставляя тебя снова в подвешенном состоянии с растущим подтекстом того, что она тебе говорит. — Он умный ублюдок, никогда не впутывающийся в то, в чем не разбирается, или, по крайней мере, без плана, чтобы сохранить контроль над ситуацией. Что же касается тебя? Наверное, впервые в жизни он понятия не имеет, что делает. Ты медленно моргаешь, тихо удивляясь открытию еще более странных параллелей между твоей жизнью и жизнью Силко. Но твои мысли прорезает внезапная вспышка негодования. — Я тоже не знаю, что делаю. Не вижу, чтобы я сходила с ума и швыряла бутылки. Она облизывает зубы, разглядывая тебя. — Ты же знаешь, что он не причинил бы тебе вреда, верно? Он хотел напугать. Проходит несколько вдохов, в течение которых твой гнев утихает и тонет в чем-то гораздо более жалком. — Да, — тихо признаёшь ты, — знаю... не уверена, насколько это делает его лучше. Севика только хрюкает и снова откидывается на спинку сиденья. — Могу ли я спросить тебя кое о чём? Обещаешь ответить честно? — А когда я лгала? — Справедливо, — признаёшь ты. Ты катаешь свой вопрос по губам, как игральные кости, прежде чем бросить его на стол. — Делает ли меня глупой и жалкой то, что я всё ещё хочу его? Она оценивает тебя несколько долгих мгновений, прежде чем слегка покачать головой и стряхнуть немного пепла в пепельницу между вами. — Не. Это делает тебя искренней. Ты медленно моргаешь, одно веко слегка задерживается из-за текилы в твоем организме. Ты не знаешь, что и думать об этом ответе. Дым валит из ее ноздрей, когда она поясняет. — Ты с самого начала настаивала, что он нравится тебе таким, какой есть. Тот факт, что ты все еще хочешь быть с ним, увидев худшее, что он может сделать, означает, что ты не врала. Я это уважаю. Несмотря ни на что, от похвалы маленький пузырек гордости раздувается в твоей груди. — Что сделает тебя глупой и жалкой, так это если ты приползешь к нему на коленях. Это то, что ты собиралась сделать сегодня вечером? Пузырь лопается, и ты хмуришься на нее. — Не-а. — Что тогда ты делала за возле клуба? — Случайность, — бормочешь ты в свой стакан, — Не обратила внимания, куда иду. Она хмыкает, залпом выпивая свой напиток. Ты понятия не имеешь, верит ли она тебе или нет. Ты оглядываешь клуб, в котором вы сидите, так разительно отличающийся от The Last Drop. Все посетители здесь выглядят несчастными. Унылые, тупые и серые по сравнению с резкой, дикой и красочной публикой, которую ты обслуживала раньше. Здесь нет жизни. Никакой жизненной силы. Это физическое представление того, кем тебе пришлось стать за последний месяц, чтобы защитить себя от мыслей и чувств, которые ждут в самых темных уголках внутри тебя — готовые наброситься и разбить твое сердце, как только ты оступишься и уделишь им слишком много внимания. — Я не знаю, что делать с собой, Севика. Она наполняет твой стакан немного больше, чем в последние несколько раз. — То же, что и все остальные крысы Сточных вод, — откровенно говорит она, поднимая свой стакан и коротко чокаясь с тобой в саркастическом знаке одобрения. — Что бы ты ни сделала, главное — выжить.