16.1

Лето уже на пороге, дни становятся теплее по мере удлинения. Вот первое главное отличие на этот раз. Второе — ни один бедняга не будет брошен в грязь без большого пальца. Но помимо этих двух деталей сходство поразительно. Ты стоишь напротив The last Drop, чувствуя себя ничтожной под символическим весом неонового глаза, установленного высоко над тобой, с трепетом в животе и не совсем понимая, что обнаружишь за стеклянно-железной дверью. Силко ушел почти в ту же секунду, как твои пальцы отпустили его челюсть, задержавшись лишь на мгновение, чтобы бросить на тебя такой едкий взгляд, который мог бы испортить весь Пилтовер. Естественно, тебя уволили на месте. Менее чем через минуту после того, как дверь перестала качаться после бурного ухода Силко, менеджер ворвался к тебе и недвусмысленно сказал убираться нахуй. Ты с радостью это сделала, с тенью безрассудной улыбки на губах и тихим гудением адреналина, собирающимся у основания черепа и покалывающим в кончиках пальцев. Впервые за несколько месяцев ты почувствовала себя немного живой. Эхо того порыва все еще сохранилось в твоих конечностях, сидя рядом с трепетом как противостоящая сила. Так же, как ты делала это много лун назад, ты призываешь свою рожденную в Зауне храбрость, поднимаешь подбородок и делаешь первый шаг вперед. В тот момент, когда подошва твоего ботинка ступает на порог The last Drop, большая часть ужасного свинцового груза, с которым ты боролась, наконец исчезает. Поднимается с грацией стаи птиц, взлетающих одновременно. И ты вздыхаешь с облегчением от внезапного, желанного облегчения. Ты не можешь знать наверняка, ведь никогда раньше не испытывала такого ощущения, но представляешь, что это должно быть то, что чувствуешь, когда возвращаешься домой. Дверь за стойкой бара распахивается, и в комнату входит копна зеленых волос, гигантские руки нагружены деревянным ящиком, полным чистых стаканов. Джаспер замирает, когда замечает тебя, и хотя его лицо немного смягчается, оно все еще достаточно морщинистое, чтобы предположить смешанные чувства по поводу твоего возвращения. — Часть меня не поверила в новость, когда я об этом услышал, — говорит он, ставя ящик на стойку. Твой рот кривится, и ты делаешь размашистый реверанс: — Но вот я здесь. — Ты и вправду здесь. От резкости в его голосе твоя улыбка дрогнет. Возможно, его чувства не так уж и смешаны. Но тебе не дают времени задержаться на этом факте, когда в клубе раздается победный боевой клич. Сиреневое пятно проносится по танцполу: белые зубы, розовые брюки и синие волосы со свистом летят прямо к тебе. Джинкс делает разбег, и ты пошатываешься под внезапным весом четырнадцатилетней девочки, которая обхватывает тебя обеими руками и ногами, как хорек. Но ты сжимаешь ее достаточно крепко, чтобы почувствовать, как двигаются ее ребра, и присоединяешься к головокружительному энтузиазму ее приветствия с восторженным визгом и собственным танцем-объятием. — Наконец-то! — ее ноги касаются земли, и она отстраняется достаточно, чтобы нахмуриться: лицо морщится от фальшивой строгости. — Как ваш работодатель, я запрещаю вам когда-либо покидать это помещение. Я немедленно доставлю ваши вещи. Ты фыркаешь: — Хорошая попытка, но на этот раз ты меня не наняла. Так что технически ты больше не мой босс. Она щелкает пальцами. — Ах, обезьяньи сиськи. Твоя улыбка становится шире в такт с ухмылкой Джинкс, но ее улыбка останавливается и меняется на противоположное выражение лица, когда она спрашивает: — Так это значит, что вы с папой помирились? Ты морщишься от нестройного звона стаканов за баром, но, по крайней мере, это избавляет тебя от необходимости отвечать. — Ты там в порядке? — многозначительно спрашиваешь ты Джаспера, наблюдая с поднятой бровью, как он выгружает чистую посуду из ящика более агрессивно, чем это было необходимо, но заслуживаешь в ответ лишь пренебрежительное ворчание. — О, не обращай на него внимания, — звонко говорит Джинкс, дергая тебя за запястье, таща к бару, где она забирается на свой любимый табурет. — Джаспи в последнее время стал особенно сварливым, потому что у него так долго не хватало персонала. Ты бросаешь ему косую ухмылку: — Как так получилось, что Джаспи никого не нанял на мое место? — Это не мое дело, — горько бормочет он. Ты могла бы принять такое ехидное замечание близко к сердцу, если бы он не кормил тебя домашней едой раз в неделю в течение последних трех месяцев. В настоящее время его мелочность только подтверждает подозрения, что у тебя на горизонте неприятный разговор. — Папа сначала не пускал его, а потом это стало просто скучной мерой безопасности. — Джинкс, — тихо предупреждает Джаспер. — Мгм, — рассеянно отвечает она, протягивая руку через стойку, высовывая розовый язык между зубов и слепо шаря под стойкой, прежде чем найти то, что ищет, с торжествующим «Ага!». Ее рука отдергивается, держа банку с вишнями мараскино, она снимает крышку и погружает пальцы прямо в нее. — За полторы недели или около того было два покушения. Так что никаких новых сотрудников, пока Севика не выяснит, кто... — Джинкс. Она драматично закатывает глаза, закидывая в рот сразу три вишенки и слизывая сироп с пальцев в промежутке между жеванием: — Кроме нас вокруг никого нет, ворчун. — Неважно. Заткнись. Их перебранка почти не слышна из-за внезапного прилива крови к ушам, а желудок сжимается от тошнотворного эха паники, которую ты испытала, когда услышала первый выстрел в затемненном клубе: — Несколько попыток? — ты оборачиваешься к Джинкс. — Почему ты мне не сказала? Она выглядит озадаченной твоей вспышкой. Ее брови взлетают вверх, и она прекращает жевать: щеки раздуваются, как у бурундука: — Не знаю. Я... я думаю, я не думала, что это имеет значение, поскольку они не добились успеха... — С ним все в порядке? Она моргает, словно не понимая вопроса, и ты отталкиваешься от перил так быстро, что почти теряешь равновесие. — Силко в порядке, — тон Джаспера достаточно резок, чтобы пригвоздить тебя к земле, словно невидимая сила, заставив остановиться всего через три шага. — Ты видела его вчера, не так ли? Все еще цел. Твой пульс замедляется, а мышцы оттаивают достаточно, чтобы ты могла кивнуть его логике, внезапно почувствовав себя глупой из-за собственной чрезмерной реакции. Но твой взгляд все равно скользит вверх к балкону.. — Эй, — нетерпеливый стук костяшек пальцев о латунь отвлекает твое внимание, и он бросает на тебя особый хмурый взгляд, который тебе чудесно знаком. — Хватит ссать и спускайся вниз. Нужно поменять бочки. Ничего не поделаешь с ухмылкой, которая раскалывает твое лицо надвое.

***

Ты погружаешься в свою старую рутину так же легко, как пальцы в перчатку, сшитую на заказ. В течение первых нескольких часов в одиночестве тебя с энтузиазмом встречают несколько постоянных клиентов, и это ощущается... приятно. Ты чувствуешь себя желанной. Ценной. Как будто этот безумный, морально и юридически сомнительный маленький ночной клуб действительно то место, где ты должна быть, и твое место в его стенах не предписано никем, кроме тебя самой. Ты обеспечила себе место здесь. Ты. Странное осознание того, что после стольких лет шатаний по Нижнему городу тебе наконец удалось пустить корни. Возвращение кажется таким приятным, что ты едва ли задумываешься о близости кабинета Силко. По крайней мере, пока не чувствуешь на себе всю тяжесть его внимания. Тем не менее, ты решительно игнорируешь его, пока не заканчиваешь обслуживать клиентов, ожидающих у бара. Только тогда ты поднимаешь глаза, чтобы встретиться с ним взглядом. Во всех отношениях Силко выглядит скучающим до безумия. Указательный палец отсутствующе отстукивает ритм по перилам, чтобы соответствовать ритму музыки, пока Силко смотрит вниз с тем полуприкрытым высокомерием, в котором он так искусен. Но ты знаешь, что это фасад. Ты видела то, что он не смог скрыть вчера вечером: отчаяние, скрывающееся за гневом. Циничная часть тебя задается вопросом, не пришел ли он сюда только для того, чтобы проверить, как ты взаимодействуешь с клиентами. Но эта теория опровергается на следующий вечер, когда он вообще не появляется на балконе. Или на следующую ночь. Или после. Кажется, он просто хотел убедиться, что ты вернулась, как и обещала. Что-то в этом немного смягчает твою жесткость. Это заставляет тебя сожалеть о том, как ты вела себя в The Dead End. Несмотря на твои шутки, ты всегда была осторожна, чтобы поддерживать профессиональную границу с Силко в глазах общественности. Ты знаешь, что для него жизненно важно поддерживать определенный имидж. Доверие — это все в Зауне, и для того, чтобы он оставался на своей фактической позиции правителя, его фактор запугивания должен оставаться нетронутым. Быть покоренным посреди переполненного клуба никем не занятым барменом, а затем позволить этому бармену уйти не только живым, но и совершенно невредимым? Да... ты, возможно, не учла должным образом возможные последствия, поставив его в такую ​​ситуацию. Неважно, насколько хорошо это было. Неважно, насколько он заслуживал того, чтобы его подчинили для разнообразия. Работа, которую он делает для возвеличивания Нижнего города, важнее твоей личной жизни, и ты должна была знать об этом лучше. Ты можешь только надеяться, что репутация Силко останется достаточно железной, чтобы те, кто не присутствовал на событии, отвергли это как невозможный слух. Кроме этого... все, что осталось, это признать, что теперь он должен извиниться так же, как и ты. Ты намерена создать прецедент. «Показать пример» и все такое. Вот почему, когда твоя смена в пятницу вечером подходит к концу, у тебя в животе комок нервов, а в кармане сигара. Не такая дорогая, как предыдущая, которую ты ему купила, из-за нескольких месяцев низкой оплаты, но настолько хорошая, насколько ты можешь себе позволить прямо сейчас. Ты надеешься, что этот жест станет хорошей отправной точкой для начала цивилизованного разговора. Но план начинает рушиться, как сухой песок, ускользающий сквозь пальцы, когда Джаспер возвращается в бар с бурбоном Силко и проходит мимо, намеренно избегая смотреть на тебя. Ты бросаешься за ним, чтобы перехватить, взбегаешь по первым ступенькам и преграждаешь ему путь. Теперь, когда ты сравнялась с ним ростом, он не может полностью не смотреть на тебя, хотя и не пытается — смотрит через твое плечо и раздраженно покусывает губы. — Эм, разве это не моя работа? — многозначительно спрашиваешь ты, указывая на бутылку. — Больше нет, — отвечает он прямо. Ты встаешь у него на пути, когда он пытается пройти, и в одно мгновение энергия между вами становится напряженной. Он наконец встречается с тобой взглядом: жесткие карие глаза сознательно смотрят в твои собственные, и ты готовишься к лекции, которую ждешь уже несколько дней. Как обычно, Джаспер переходит сразу к делу. — Слушай меня внимательно и как следует. Я говорил тебе один раз и скажу еще — тебе чертовски повезло, что ты жива. Не дави. — И сколько раз мне тебе говорить — Силко не причинит мне вреда. Он не упускает ни одной детали: — Я не был таким уверенным в этом факте, когда ты удирала из его кабинета. Твои мышцы сводит от негодования, но мозг не в состоянии сформулировать какой-либо жизнеспособный ответ на то, что, по сути, является совершенно справедливым замечанием. Но ты все равно тихо кипишь, и единственным утешением является то, что Джаспер не демонстрирует никакого триумфа, только мрачную злость. — Честно говоря, малыш, я не знаю, о чем ты думала, возвращаясь. — Ты не хочешь, чтобы я была здесь? — Я хочу, чтобы ты была в безопасности. — То есть тебе наплевать, что я была совершенно несчастна? Ты жалеешь о своих словах, как только они тебя покидают, и твоя вина удваивается, когда Джаспер морщится и бормочет: — Это не то, что я сказал. — Я знаю, просто… — ты вздыхаешь, и твои пальцы поднимаются, нервно постукивая по перилам. — Хочу уладить дела с ним. — Ты не можешь быть серьезной? — Мясистые пальцы расчесывают волосы, еще больше растрепывая и без того лохматый маллет. — Ты получила свою старую работу обратно. Ты невредима. Ты не можешь просто оставить спящих собак в покое? — Нет, — говоришь ты, недоверчиво качая головой, раздражение снова берет верх. — Ты привлекательная девушка, — его голос почти умоляющий, виски плещется в бутылке, пока он жестикулирует. — быстрая как кнут. Ведро обаяния. Ты могла бы выбрать кого угодно, чтобы подурачиться... — Мы не просто дурачимся, Джаспер, и ты это знаешь, — огрызаешься ты. — Я прекрасно понимаю, что ты не одобряешь наши с Силко отношения, но ты не можешь умалять это, просто чтобы чувствовать себя более комфортно. Его щетинистый подбородок напрягается, и он отводит взгляд. Ты остаешься немного запыхавшейся от собственной вспышки. Почти облегчение — признать это вслух. Что бы это... ни было между тобой и Силко, это намного превосходит глупую, бессмысленную интрижку. Голос Джаспера тихий и грубый, его взгляд из-под опущенных бровей прикован к тебе: — Ты не можешь его исправить. — Я не хочу его исправлять, — устало отвечаешь ты, потирая внутренние уголки глаз. — Нечего исправлять. По крайней мере, для меня. Конечно, его нужно немного приручить. Но я не собираюсь его менять. — После того, что он сделал... — О, я все еще злюсь из-за этого. Я не простила его, и нет никакого способа, которым мы сможем двигаться вперед, пока он не извинится. Но суть в том, что я хочу двигаться вперед. Я хочу вложиться в... — Малыш... — Не опекай меня, Джаспер, — твой голос повышается с внезапным всплеском отчаяния, и ты дико жестикулируешь в сторону лестницы. — Если я не возьму его бурбон, он поймет это неправильно... — Я не отправлю тебя туда. — Нам и так нужно разобраться со всем дерьмом. Если держать меня подальше от него, то станет только хуже... — Я не буду держать тебя... — Он будет ждать меня... — Нет, не будет, — Джаспер огрызается достаточно резко, чтобы твоя челюсть захлопнулась со стуком зубов. Он опорожняет легкие, и по мере того, как он это делает, выражение его лица смягчается. Жалость, понимаешь ты с тошнотворным уколом. — Он приказал, чтобы ты больше не приносила ему виски. Ужасное, вязкое онемение распространяется по конечностям и покрывает внутренности. Делая внезапное, нежелательное жужжание за носом еще более ощутимым. Твоя челюсть работает несколько секунд, прежде чем ты опускаешь взгляд и хрипишь: — Ясно. Хуже всего то, что ты даже не удивлена. Конечно, это должно было случиться. Ты должна были предвидеть это за милю. Рука Джаспера опускается на твое плечо и сжимает его, когда он проходит мимо. — Дай мне десять минут, и я провожу тебя домой. Ты киваешь, смотря на свои ботинки, но в ту же секунду, как он исчезает на лестнице, ты собираешь свои вещи и уходишь.