16.2

Твоя собственная рука обхватывает твою талию, предоставляя опору для противоположного локтя, на которую можно положиться. Дым лениво вьется из сигареты между пальцами, рассеиваясь в ночном воздухе. Твой большой палец метрономно движется взад и вперед, переключаясь между выстукиванием отсутствующего ритма на фильтре подушечкой и тревожным обведением ногтем формы нижней губы. Ты безучастно созерцаешь стену напротив, где прислонилась у бокового входа в Каплю. Музыка — приглушенный стук в твою спину, просачивающийся через кирпич и металл, вибрируя на плечах, такой же унылый и повторяющийся, как и смятение твоего ума, и общий гул Переулков. Твое внимание привлекает звук двух пар шагов, отделяющихся от толпы и останавливающихся прямо у входа в проход. Они тебя пока не заметили, и это хорошо, потому что ты почти уверена, что твое лицо выдает нервное напряжение, которое внезапно начинает дергаться под ребрами. Севику ты видела в клубе с момента возвращения и пару раз вы очень коротко болтали. А вот Силко ты не видела с момента первой смены более двух недель назад, когда он появился у перил балкона. Они разговаривают несколько мгновений, низко склонив головы, прежде чем Севика кивает и возвращается на Стрип, оставляя Силко в одиночестве. Его поведение уже говорит о раздражении, но черты лица еще больше напрягаются, когда он замечает тебя, слоняющуюся у стены. Он колеблется всего долю секунды, несомненно, раздумывая, чтобы вместо этого повернуть к главному входу, но линия его рта застывает в решимости, и он шагает прямо к двери в твою сторону. Демонстративно не глядя на тебя. Струя оранжевых углей вылетает из кончика твоей сигареты, когда она падает на землю, брошенная, и ты хватаешь дверь, прежде чем она закрывается, и проталкиваешься за ним. Длинноногий ублюдок уже на полпути по коридору. — Силко, — резко бросаешь ты. Он не останавливается, размахивая плечами в своей обычной высокомерной походке, несмотря на скорость шагов. Ты бежишь, чтобы догнать его, снова зовешь по имени, когда протягиваешь руку. Твои пальцы касаются рукава его пальто, но он вырывает ее. Ты наклоняешься вперед, и твои пальцы хватают его запястье. — Силко… Между одним мгновением и следующим ты ударяешься спиной о стену; хватка на его запястье легко ломается и переворачивается, так что теперь он держит твои запястья, прижатые к бетону рядом с твоей головой. Твое тело оказывается в ловушке под его жестким давлением. В его глазах огонь, а дыхание горячим и рваным веером обдувает твои губы, лицо зависает всего в одном дюйме от твоего. На его чертах слишком много ярости, чтобы ты могла за всем уследить. Вопреки всякой логике, всем принципам самоуважения, твой разум и тело отвергают все, что произошло за последние несколько месяцев. Ты забываешь злиться. Ты забываешь, как сильно тебе больно. Как будто ты возвращаешься к последнему моменту, когда он прижал тебя к этой самой стене, почти в этом самом месте. Каждая фибра твоего существа реагирует на него. Тепло и форма его стройного тела. Запах специй и дыма. Неповторимый гул его гипнотической энергии, изменяющий саму структуру атмосферы, куда бы он ни пошел. Все, что составляет твою физическую форму, тянется вперед. Клетки, атомы, сосуды, капилляры, кровь, кости и ткани — все это, кажется, срочно выталкивается из-под кожи в висцеральной потребности быть ближе к нему. И он тоже, кажется, забывает, потому что дыхание, которое было прерывистым от ярости, начинает трансформироваться во что-то более отчаянное. Его сжимающая до синяков хватка на твоем запястье теперь вызвана не гневом, а потребностью. Вы оба пойманы в эту магнетическую силу. Хотя Силко, кажется, намерен бороться с ней: он дрожит от малейшего усилия, даже когда его лицо приближается на дюйм, бровь искривлена, как будто от боли. Твои веки становятся тяжелыми, дыхание смешивается в полоске пространства, которая отделяет твои губы от его. Эти темные пряди, которые всегда, кажется, намерены ускользнуть от тщательной укладки, падают вперед, касаясь твоего лба, и одного этого достаточно, чтобы заставить тебя дрожать. И на этот раз, когда ты произносишь его имя, оно почти неслышно переносится вздохом и содержит невысказанную мольбу. Поговори со мной. Но это остается без ответа. Черты лица Силко резко искажаются — правый глаз крепко зажмурен, а зубы вспыхивают костяной белизной, сопровождая полосу гнева, которая, как ты можешь сказать, направлена ​​на него самого. Ты почти падаешь на землю от того, как внезапно он исчезает, оставляя тебя в растерянности от потери его прикосновений. Потери его. Только когда дверь захлопывается, ты вырываешься из оцепенения. Только тогда ты вспоминаешь все дерьмо, которое он вытворил, и твой собственный гнев накрывает тебя, как внезапный потоп. Ты отталкиваешься от стены и врываешься в клуб, сразу же замечая предательскую форму его воротника, уже направляющегося вверх по лестнице балкона. Ты бросаешься за ним, но у Силко есть роскошь в виде толпы, которая хочет и жаждет расступиться, в то время как тебе остается проталкиваться локтями через массу тел, которые преграждают тебе путь. Подол его пальто исчезает на лестнице, и вход тут же блокируется большим телом, которое спокойно наблюдает за твоим приближением, сложив руки на своей бочкообразной груди. Ты останавливаешься перед Виллом, затаив дыхание: — Мне просто нужно с ним поговорить. Бородач качает головой: — Ничего не могу сделать. У меня приказ. — Не пропускать никого? Или только меня? Его молчание красноречиво. Как и намек на жалость в его взгляде. Тебе надоело, что тебя считают жалкой. Но еще больше тебя тошнит от нелепого поведения Силко, и если Вилл уже так думает, что что еще тебе терять? — Пожалуйста, Вилл, — ты прижимаешь кулаки к груди и умоляюще смотришь на него. — Неужели ты не можешь отвернуться, хотя бы на этот раз? Ты же меня знаешь. Я вряд ли причиню ему вред, правда? Пожалуйста. Его губы опускаются вниз. — Извини, — просто говорит он. Внутри тебя разверзается бездонная пропасть, и в течение нескольких ужасных секунд ты ничего не делаешь, кроме как падаешь в свободном падении. Ты поворачиваешься и начинаешь медленно уходить. Но каждый шаг усиливает ярость, пока ты не переполняешься ею, и к тому времени, как достигаешь танцпола, уже почти несешься к выходу, твои ботинки бьют по земле с такой силой, что отдаются эхом по голеням. Еще одна огромная фигура преграждает путь, и твоя кожа покрывается мурашками от горячего негодования из-за вмешательства. — Куда это ты направляешься? — Домой, — выплевываешь ты сквозь музыку, обходя Джаспера. Он снова встает у тебя на пути, и ты клянешься, что видишь красный цвет. — Нет, не домой, — рычит Джаспер, его гнев немедленно вспыхивает, сталкиваясь с твоим. Он воинственно тычет пальцем тебе через плечо. — Возвращайся за бар. — Нет. — Я не спрашиваю тебя, малыш, я говорю тебе... Голубой огонь обжигает твои вены разрушительным потоком, избавляя тебя от всякого здравого смысла. — И я говорю тебе: нет, — ты смотришь ему прямо в глаза. — Потому что я сдаюсь. Челюсть Джаспера выдвигается вперед, а ноздри раздуваются. — Нет, черт возьми, не сдаешься. — Да, вообще-то, сдаюсь. — Нет, — он грубо хватает тебя за руки, когда ты снова пытаешься пройти, и придвигает к себе, слегка встряхивая и шипя. — Потому что если ты сдашься, то Силко победит. Весь твой череп болит от того, как сильно ты скрежещешь зубами. Ты качаешь головой, раздвигая челюсти достаточно, чтобы прорычать: — Он не сможет победить меня в игре, в которую я больше не играю. Ты пользуешься удивлением Джаспера, чтобы вырваться из его хватки. И на этот раз он не останавливает тебя, когда ты проносишься мимо, хлопаешь ладонями по двери и исчезаешь в ночи.

***

Единственное, что есть в твоей квартире, — вид из окна. Ветхое здание может находиться глубоко в Сточных ямах, но с верхнего этажа открывается впечатляющий вид на самый густонаселенный уровень Нижнего города. Различные здания и надземные переходы прерывают вид, не давая ему быть по-настоящему обширным, но ты все равно можешь увидеть яркие рыночные прилавки и сверкающие фасады предприятий между стеклянными и железными щелями. Панорама служит напоминанием о том, что жизнь всегда находит способ процветать, даже в самых глубоких, темных, забытых трещинах мира. Вот почему ты часто оказываешься в нише на подоконнике, достаточно широком, чтобы вместить твои бедра, чтобы ты могла сидеть, подтянув колени к груди и прижавшись боком к прохладному, грязному стеклу, размышляя о жизни с сигаретой в зубах. Но сегодня вечером ты не столько размышляешь, сколько хандришь. И это не сигаретный дым, который вырывается через приоткрытое окно, присоединяясь к гнилостному городскому воздуху, а скорее сигарный дым: той сигары, которую ты купила как глупый, бесполезный примирительный подарок. Это жалкая, жалкая имитация той, которой поделился с тобой Силко — вкус которой был таким же богатым и сложным, как лихорадочные поцелуи и чувственные прикосновения, которые последовали за этим. Та, что ты сжимаешь между пальцами, теперь кажется пресной и одномерной. Холодный ветерок врывается, скользя по коже и вызывая мурашки. Ты могла бы надеть свитер. Но смысл этого упражнения — потакать своим желаниям. Поэтому ты упрямо остаешься в рубашке Силко. И если этого недостаточно жалко, у тебя также есть открытая бутылка бурбона, прижатая к груди, которую ты подобрала во время ярого путешествия домой и которая уже на несколько глотков легче, а также фотография Силко, подпертая твоими коленями. И в духе своего обратного гедонизма ты не потрудилась остановить подушечку указательного пальца от поглаживания по глянцевой поверхности фото. Прослеживая напряженные очертания его тела. Касаясь каждой недовольной черты на его лице по одной за раз. Расчесывая черные пряди волос, которые еще не уложены назад. Ты понятия не имеешь, что имел ли в виду Макс, когда сказал «чувствовать свои чувства», но в этот момент ты достаточно отчаянна, чтобы попробовать что угодно, чтобы избавиться от хронической, глубокой боли, которая тебя мучает. Даже если это означает наконец заставить себя изучить запутанный беспорядок эмоционального дерьма, который ты старательно заталкивала в глубины своего сознания. Ты понимаешь, что, возможно, Макс был прав. Откладывать это, возможно, было не лучшей идеей. Потому что все, кажется, усилилось, пока ты была занята игнорированием этого, и теперь перед тобой стоит задача распутать более трех месяцев горя и обиды, угрожающих задушить тебя тем, как они пытаются вырваться наружу одновременно. Ты едва можешь дышать, потому что они забивают легкие и застревают в горле. Хотя твои глаза остаются такими же решительно сухими, как и всегда, ты не знаешь, чувствовала ли когда-либо себя настолько опустошенной, как сейчас. Ты скучаешь по нему. Ты так сильно скучаешь по нему. Ты скучаешь по своему другу. И самое худшее, что ты знаешь, что он тоже страдает. Напрасно. У тебя остается чувство, будто ты несешь тяжесть и его, и своего страдания, и это несправедливо. Все это несправедливо. Твоя голова откидывается на стену ниши, а щека опускается к плечу, пока ты смотришь на мир за пределами вашей квартиры. Ты живешь недалеко от Стрипа. Поэтому ты едва можешь различить водянистый мираж неоновых цветов, которые окрашивают воздух вдалеке. Но легко различить особый зеленый оттенок, который принадлежит The Last Drop. Ты втягиваешь дым и выдыхаешь. Серое облако на мгновение закрывает зеленый свет, но неизбежно болезненное свечение снова просачивается. Ты подносишь бутылку ко рту, но слишком рассеяна, поэтому наполовину пропускаешь его, проливая виски на подбородок и переднюю часть рубашки. Ты рычишь от раздражения, проглатывая то, что тебе удалось поймать, и стираешь остатки с подбородка и шеи рукавом. Раньше ты была полна энергии. Раньше ты обладала ненасытным рвением к жизни, которое многие находили раздражительным. Теперь ты не более чем унылый, жалкий комок, медленно разрушающийся, как некая бесформенная восковая структура, которая наконец поддалась теплу. Тоскующая по какому-то придурку, как будто он — начало и конец всего твоего существования. Если бы кто-то другой вел себя так, как он, ты бы в мгновение ока от него избавилась, и была бы рада этому. Но в этом и заключается проблема. Силко — не просто кто-то другой. Он — Силко. И ты не уверена, что сможешь отказаться от него, даже если захочешь. Ты понятия не имеешь, что будет дальше. Ты безработная. Твоя репутация разрушена. И тихий голос внутри тебя, который так часто предлагает руководство, стал подозрительно тихим. Именно в этот момент ты предполагаешь, что любой здравомыслящий человек мог бы обратиться за советом к тому, кому он доверяет, но у тебя мало вариантов. Джинкс была бы предвзятой, и она слишком молода, чтобы по-настоящему понять элементы игры. Джаспер тоже был бы несправедливо предвзятым. Севика просто сказала бы смириться, что на самом деле не является никакой помощью с практической точки зрения. Макс бы успокоил, но в конечном итоге говорил бы эмоциональными загадками, которые не то, что тебе сейчас нужно. Нет, тебе нужен кто-то с жизненным опытом. Кто знает, каково это — упасть на самое дно и столкнуться с обременительным подъемом обратно. Тебе нужен кто-то, кто знает тебя достаточно хорошо, чтобы инстинктивно понять, что именно тебе нужно услышать. Ты фыркнула безрадостным смехом. Человек, от которого тебе сейчас нужен жизненный совет, — Кингпин средних лет, который и является корнем твоих чертовых проблем. Тем не менее, ты закрываешь глаза и пытаешься представить, что он мог бы сказать по этому вопросу. Это удивительно легко. Голос Силко разворачивается в твоем сознании, бархатный и звучный. — Легко провести всю жизнь, барахтаясь в боли прошлого. Но время неумолимо движется вперед, и независимо от теней, в которых мы можем попытаться спрятаться, будущее всегда находит нас. Лучше всего встретить его лицом к лицу и использовать острые края вчерашнего дня, чтобы сформировать завтрашний день таким, каким ты хочешь его видеть. Воображаемый Силко прав. Раньше твоей второй натурой было идти вперед, но где-то по пути ты забыла, как это делать. Возможно, это было тогда, когда настоящее стало тем, где ты больше всего хотела задержаться. Так чего же ты хочешь от завтрашнего дня? Слишком многого. Слишком много будущих желаний, которые борются за внимание и могут быть даже невозможны изначально. Ты выбираешь самое простое и широкое. Покой. Тебе нужен покой от отчаянного, сбивающего с толку давления эмоций, которые срастаются внутри, нагромождаясь, как свинцовые грузы, и тянут тебя все дальше и дальше в опасные глубины с каждым днем. Хватит. Хватит, сейчас же. Первый шаг к избавлению от этого гнетущего груза — высказать все, в чем тебе было отказано в возможности выразить себя. Кончик сигары трескается от того, как яростно ты гасишь его о подоконник, оставляя обугленный след, который, несомненно, будет вычтен из твоего залога. Еще один глоток виски на удачу, прежде чем выбросить бутылку рядом с испорченной сигарой. Яростная решимость заставляет тебя выйти прямо из своей квартиры и спуститься обратно в Переулок. Пришло время высказать свое мнение. И нахуй всех, кто собирается тебя остановить.