16.3

Ты не рискуешь воспользоваться парадным входом. Используя служебный ключ, ты проскальзываешь через боковую дверь в клуб и направляешься прямо вниз. Ты слишком взволнована, чтобы помнить о том, что надо стучать, но она в любом случае должна тебе бесплатный пропуск на эту арену. Джинкс небрежно разлеглась на своей кровати и моргает по-совиному, глядя на тебя поверх журнала, когда ты врываешься. — Мне нужно, чтобы ты провела меня мимо Вилла, — говоришь ты без предисловий. Ее взгляд метнулся к большой рубашке, которая на тебе надета, и вернулся к твоему несомненно решительному выражению лица. Ее губы ползут вверх. — Надеюсь, ты не боишься высоты.

***

Внутри Last Drop — лабиринт; высокий и компактный, с различными расширениями, которые явно добавлялись на протяжении многих лет. Хотя охраняемая лестница Силко — единственный прямой путь к его кабинету, есть и другие способы попасть на верхние уровни клуба. Джинкс приводит тебя к другому лестничному пролету, скрытому сзади, который ведет прямо на открытый чердак на самом верху здания. Пылинки лениво кружатся в сыром воздухе, а гниющие половицы скрипят под ногами. Старая сломанная мебель и другой разный хлам заполняют комнату, наполовину прикрытую затхлой пленкой. Ты следуешь за Джинкс, пока она прокладывает путь в дальний угол и указывает вниз на рваную дыру в полу, в основном скрытую от глаз грязным комодом и перевернутым трехногим столом. — Иди по тропе, пока не доберешься до щели в стене. Это узкий проход, но все должно быть в порядке. И вот, вуаля, ты внутри. Спуск кажется намного дальше, чем есть на самом деле, так что не думай об этом слишком много. Но также убедись, что согнула колени, чтобы не сломать ноги, ладно? Ты фыркнула, внезапно поблагодарив себя за последний глоток выпивки, который сделала перед уходом. Это определенно придает необходимую смелость. — Тропа? — Увидишь. Ты приседаешь и перекидываешь ноги через край, на мгновение вглядываясь в темноту, прежде чем снова посмотреть на Джинкс. — И как часто ты шпионишь за своим отцом? — Это не шпионаж, если он знает, что я там. — Он всегда знает? Ее рот дергается в кроткой улыбке, и твой взгляд сужается. — О, расслабься. Я не беспокоюсь о подслушивании, когда ты там… в целом. — В целом? — Обещаешь, что найдешь меня потом и расскажешь, как все прошло? Ты выдыхаешь через нос и выгибаешь бровь, не выражающую удивления, но все равно протягиваешь мизинец. Она с ухмылкой пожимает его. — Спасибо, Джинкс, — искренне говоришь ты, прежде чем подвинуться задом вперед и опуститься. Ты оказываешься в каком-то замкнутом подвальном помещении, полном труб и проводов, и еще более грязном и сыром, чем чердак наверху. Там темно, но твой взгляд сразу же привлекает флуоресцентная надпись, которая указывает путь вперед. Действительно, тропа. На четвереньках ты следуешь за цветными отметинами, стараясь не думать слишком много о происхождении грязи, которая быстро пачкает твою кожу и брюки, или о том, как стены, кажется, все плотнее сжимают тебя. Вскоре путь преграждают деревянные планки, но в досках есть небольшая щель, как и обещала Джинкс. Ты втягиваешь воздух, сжимаясь как можно меньше, чтобы протиснуться. Обломки цепляются за волосы и одежду, но ты добираешься до другой стороны… Твоя голова кружится, и тело инстинктивно наклоняется вперед; костяшки пальцев белеют, когда ты хватаешься за балку под собой, внезапно оказываясь высоко на стропилах над кабинетом Силко. Ты смутно замечаешь, что большая часть мебели и декора новые. Но на самом деле твое внимание приковано непосредственно к самому человеку: он сидит за столом, строча что-то на какой-то карте так усердно, что ты удивляешься, как бумага не порвалась. С этого ракурса ты можешь видеть только верхнюю часть его головы, он подпирает лоб кончиками пальцев, пока работает. В пепельнице рядом с локтем тлеет наполовину выкуренная сигара, рядом с почти пустым стаканом. Стропила пересекаются на разных уровнях, и ты можешь увидеть маршрут, по которому обычно спускается Джинкс, по продолжению цветов и по различным нанизанным взрывчатым веществам, которые, как ты надеешься, не активны. Ты глубоко и бесшумно вдыхаешь и начинаешь осторожно пробираться по балке. Добираешься до первого перекрестка и крепко держишься, перекидывая ноги и отпуская их только тогда, когда ботинки касаются металла внизу. — Не сейчас, Джинкс, я занят, — раздается усталый голос снизу. Волосы на затылке встают дыбом, а желудок переворачивается от головокружительного волнения от того, что тебя поймали. Ты больше не утруждаешь себя молчанием, хотя он еще не выяснил истинную личность своего гостя. Ты ползешь к следующему перекрестку, прямо над его столом, и снова помещаешься на балку внизу: самый нижний уровень, на который ты можешь попасть, прежде чем все, что тебе остается, — сделать последний прыжок. Снизу доносится вздох. Ты смотришь вниз как раз вовремя, чтобы увидеть, как Силко в раздражении бросает ручку и поднимает взгляд вверх. Ваши взгляды встречаются. — Ты трус. Ты злобно выплевываешь в него обвинение, прежде чем он успевает заговорить. Но он только смотрит на тебя, совершенно ошеломленный. Ты понятия не имеешь, сколько времени у тебя есть, пока он не соберется с мыслями, и нет никакой возможности вести этот разговор сверху. Не стоило бы тебе так его называть, а потом прятаться под стропилами. Чистая, упрямая решимость заставляет тебя обнять балку и перекинуть ноги через край. Ты хватаешься за край железной опоры и опускаешься так низко, как только можешь, прежде чем собраться с духом и отпустить. На сюрреалистический момент ты невесома. Кончики волос развеваются вокруг лица, когда ты падаешь, а затем твои ботинки касаются земли. Осколки боли пронзают ноги, но ты не забываешь согнуть колени, приземляясь в хаотичном положении прямо перед его столом. Ты выпрямляешься, игнорируя острую пульсацию в голенях, вместо этого твердо ставишь ноги и решительно устремляешь на Силко взгляд. — Это не было фальшиво. Ничего из этого не было фальшивым, и я думаю, ты это знаешь. А это значит, что ты не более чем трус. Ты ожидаешь вспышку гнева. Но его выражение становится плоским. Тусклым. Холодным. Стул зловеще скрипит, когда он встает, и твоя грудь яростно поднимается и опускается в такт каждому тщательно выверенному шагу, который он делает вокруг стола. Ты поворачиваешься к нему, когда он приближается и останавливается в нескольких футах от тебя, складывая руки за спиной. Его взгляд на мгновение падает на рубашку, которая на тебе, и шрам на его губе смещается. — Ты сделала смелое заявление, — говорит он невинно, как будто ты на самом деле сделала не более чем банальное замечание. — Ты собираешься как-то его оправдать? Ты недоверчиво шипишь: — То, что ты сбежал от меня сегодня ночью, разве не достаточное оправдание? Или тот факт, что у тебя есть сторожевой пес, который меня не пускает? — Твое дыхание сбивается против твоей воли, а голос становится громче и тоньше, ты больше не в силах сдерживать боль от времени, проведенного в разлуке. — Или то, что тебе потребовалось три месяца, чтобы прийти и найти меня? Три месяца, Силко. И ты даже не попытался извиниться за то, что сделал. Твоя тоска заполняет комнату: достаточно густая и быстрая, чтобы утопить вас обоих. Она бы утопила, если бы не пустота безразличия Силко, засасывающая все в свой жестокий вакуум. Ты тычешь ужасно нетвердым пальцем в его неподвижное лицо: — Я думаю, ты боишься. Думаю, ты боишься того, что чувствуешь ко мне, и я думаю, ты боишься того, ты не можешь это контролировать. Я думаю, ты боишься того, что ты был настолько отчаянным, чтобы умолять меня вернуться. Я права? Он не отвечает. Не то чтобы ты ожидала этого. Но его несокрушимый стоицизм заставляет все эмоции, которые уже бушевали у тебя под кожей, выйти из-под контроля. Вот теперь ты начинаешь жалеть о виски. Не то чтобы ты была даже отдаленно пьяна. Но даже трезвая ты склонна к словесному поносу, когда пылаешь, а теплый гул алкоголя в твоем организме теперь только ускоряет этот процесс. — Ну и в чем был смысл? Какой смысл проходить через все это, чтобы вернуть меня сюда, если ты просто собираешься снова отгородиться от меня? Ты ведешь себя как ребенок, и это стыдно. Губы Силко сжимаются в тончайшую полосу. Это уже что-то, но этого недостаточно. Вот человек, который держит мир на ладони, но при этом бросает тебе только скудные объедки, когда и как ему удобно. Что ж, ты больше не будешь принимать то немногое, что он готов предложить. — Ты когда-нибудь задумывался о том, что для меня это тоже страшно? — твои ладони со звучным шлепком касаются твоей груди. — Я не позволяю себе сближаться со многими людьми, Силко. Особенно в романтическом плане. У меня никогда не было серьезных отношений. Ты знал это? На мгновение он морщит лоб от недоумения, но ты не даешь объяснений, как узнала эту информацию о его прошлом. Он этого не заслуживает. Ты продолжаешь свою все более маниакальную тираду. — Это потому, что я никогда не встречала никого, в ком я бы что-то рассмотрела. Я думаю, совершенно очевидно, что у меня есть некоторые проблемы с обязательствами, да? Учитывая, что я не могу удержаться на чертовой работе дольше нескольких месяцев. Но ты? — твой голос немного смягчается, больше похоже на поражение, кратковременную потерю энтузиазма, чем на что-либо еще. — Я была готова попробовать. Я хотела попробовать, если бы ты тоже этого хотел. Для тебя это большое признание, и его отсутствие реакции заставляет твою ярость зашкаливать. Настолько, что твои руки начинают трястись, и ты вынуждена начать ходить взад-вперед, пытаясь выплеснуть избыток энергии из своего тела. В попытке удержаться от того, чтобы задушить его. — Потому что, видишь ли, это другое дело. Я понятия не имею, чего ты от меня хочешь. Знаешь, для того, кто любит звук собственного голоса, ты иногда можешь быть настоящим дерьмом в общении. Все наши проблемы могли бы быть решены, если бы ты просто был честен со мной о своих чувствах. Тихий голосок в твоей голове указывает на твое лицемерие, но ты отмахиваешься от него. По крайней мере, ты пытаешься. Лучше поздно, чем никогда. Кажется, Силко все еще застрял на никогда. Ты несешься дальше. Слова вылетают прямо из твоего рта без сопротивления какого-либо ментального фильтра, и Силко становится сводящей с ума апатичной осью, вокруг которой ты беспокойно мечешься. — Но это уже другая проблема, не так ли? Как ты можешь быть честен со мной, если отказываешься быть честным даже с собой? Что ж, мне не хочется тебя расстраивать, милый, но притворство, что тебе все равно, не делает это правдой. Ослепляющая вспышка боли пронзает тебя. Заставляя твои ноги ненадолго остановиться в их бесцельном путешествии, когда ты поворачиваешься к нему, голос становится почти пронзительным. — Ради бога, Силко! Ты даже не хочешь смотреть мне в лицо, пока трахаешь меня. Что, черт возьми, происходит?! Ты даже не хочешь снять одежду! Ты доверял мне настолько, чтобы позволить воткнуть иглу в твой глаз, но недостаточно, чтобы позволить мне увидеть тебя голым? Ты знаешь, как это смешно?! Он остается совершенно неподвижным, за исключением равномерного подъема и опускания груди и острого взгляда, следящего за каждым твоим движением. — Это потому, что ты застенчив? Нет, — качаешь ты головой и продолжаешь шагать. — Нет, я так не думаю. Я думаю, ты прекрасно знаешь, насколько привлекательным я тебя считаю. А если нет, то должен знать. Нет, я думаю, это потому, что ты знаешь, что если ты разденешься для меня, обнимешь меня и будешь вынужден смотреть мне в глаза, то тебе не за чем будет прятаться. У тебя не будет выбора, кроме как быть эмоционально уязвимым, и это тебя ужасает. Ты запускаешь дрожащие пальцы в волосы, ногти царапают кожу головы, пока ты заземляешься. — Нет. Нет, тебе гораздо проще играть со мной на своих условиях. Сидеть здесь, в своей Башне из слоновой кости, и взывать ко мне, когда это будет угодно, твоему-гребаному-величеству. Ну, это не так работает, Силко. Я не игрушка, я человек, и ты делаешь мне больно. Выражение его лица остается напряженным, но бесстрастным, и требуется вся быстро тающая сила воли, которой ты обладаешь, чтобы не бить его кулаками в грудь. Не хватать его жилет и не вытрясать из него реакцию. Ты шагаешь к нему и останавливаешься нос к носу, рыча в его холодное лицо. — Ты берешь, берешь и берешь, и отказываешься что-либо отдавать, и это несправедливо. Твои пальцы поднимаются и сгибаются в воздухе, желая за что-то уцепиться. Ты хватаешься за воротник своей рубашки. Его рубашки. Все еще влажной от бурбона, который ты пролила на себя, пока барахталась в темноте, как жалкая, слабая тень себя прежней. Рваный звук вырывается из твоих губ. Что-то между безумным смехом и сухим рыданием, и ты широко раскидываешь руки. — Посмотри на меня! Посмотри, что ты со мной сделал. Я — отвратительное существо, и это твоя вина. Ты погубил меня, и я тебя за это ненавижу, черт возьми. Ненавижу, — это первая ложь, которую ты ему когда-либо говорила. Она вырывается из твоего горла в страстном крике; ее чистая сила вырывает самые глубокие слои твоего страдания и выплескивает их наружу, на всеобщее обозрение. — Я ненавижу то, как сильно я все еще хочу тебя. Как сильно я нуждаюсь в тебе. Я ненавижу то, как сильно я лю… Ты захлопываешь рот и в отчаянье отворачиваешься от него, зарываешься лицом в трясущиеся руки и садишься на корточки. Твое затрудненное дыхание увлажняет ладони, и ты заставляешь себя избавиться от дрожи в губах и размытого жжения в глазах. Ты выпрямляешься. Держась к нему спиной, делаешь несколько шагов, чтобы сосредоточиться на успокоении, встряхивая руками по бокам, словно стряхивая капли воды с кончиков пальцев. Ты делаешь несколько глубоких вдохов. И когда ты чувствуешь себя достаточно устойчиво, поворачиваешься к нему лицом. Грудь Силко поднимается и опускается на полтакта быстрее, чем раньше, и его бирюзовый глаз больше не так высокомерно прикрыт. Но в остальном его сводящая с ума оскорбительная нейтральность остается нетронутой. Несколько размеренных шагов приводят тебя к нему, и ты стараешься не думать о поцелуе, который изменил время, когда вы в последний раз стояли лицом к лицу на этом ковре. Твой пульс стучит в висках, а щеки горят от эмоционального напряжения гневной тирады. Руки свободно висят по бокам, сжимаясь и разжимаясь в такт скрежету челюстей. — Я была о тебе лучшего мнения, Силко, — твой голос ломается, и ты прочищаешь горло, затем сглатываедь, чтобы снова успокоиться, — Я думала о тебе как о человеке, который не боится брать от жизни то, что хочет. Но оказывается, ты не более чем трус. Горькое разочарование пронизывает это последнее слово; форзац для твоей статьи. Ты сказала то, что тебе нужно было сказать, и совершенно не представляешь, что будет дальше. Ты даже не знаешь, на что надеешься. Ты молча смотришь в его сокрушительные глаза и ждешь оглушительной тишины. Наконец, Силко говорит; голос тихий и ровный. — Что ж, вот в чем твоя первая ошибка. Ты не моргаешь. Ты даже не дышишь. Просто смотришь, как его взгляд твердеет. Радужки тускнеют. Окаменевают. Его губы едва шевелятся. — Тебе никогда не следовало думать обо мне так хорошо. Твое сердце разрывается. Ты героически сопротивляешься его гибели уже несколько месяцев. Отчаянно хватаешься за медленно разрывающийся орган в тщетной попытке удержать в целости. Но энергия в конце концов иссякает. И ты позволяешь осколкам падать на землю вокруг вас кольцом битого стекла, раздавленного в мелкую кристаллическую пыль под твоими ботинками, когда отворачиваешься от Силко и уходишь. В твоем разуме ничего не осталось. Он пустой. Неспособный понять музыку, которая гремит в клубе, когда ты проходишь через него. Каждый шаг механический. Ты выходишь из The Last Drop. Ты плывешь по Переулкам. Что-то теплое скользит по твоей щеке. Ты смахиваешь это рукавом его рубашки. Следом следует еще одно. Твое дыхание содрогается на вдохе, и ты не в силах бороться с тем, как корчится лицо. Оно поднимается из живота через грудь, как колоссальная приливная волна, и ты пошатываешься в ближайшем переулке, приседая в грязи, как раз когда первый душераздирающий рыдание вырывается из горла. Стена у тебя за спиной холодна и груба, но поток слез горячий и бесконечный: он скользит по щекам, завивается под челюстью и смачивает шею. Звук твоего плача жалок и слишком громко отражается от кирпичей и металла вокруг, но ты больше не можешь заставить себя беспокоиться. Ты слегка покачиваешься вперед и назад, вдавливая ладонь в грудь, как будто можешь унять невыносимую боль своего разбитого сердца. Шаги стучат по переулку, звук заставляет твое сердце биться чаще, и тень внезапно нависает над тем местом, где ты сгорбилась. Ты резко вдыхаешь, когда поднимаешь голову, но через мгновение снова выдыхаешь, увидев знакомую фигуру. Ты прерывисто шмыгаешь носом и трёшь рукавом мокрые щеки, не в силах чувствовать в этот момент никакого смущения. Твой голос звучит хрипло и глухо: — Что ты здесь делаешь? Они не отвечают. Просто поднимают кулак. И резкий удар в бок твоей головы погружает мир в темноту.