17.2

Огни над головой. Проходят мимо. Дрейфуют, как семена одуванчика на ветру. Не звезды, это было бы глупо. Здесь, внизу, нет звезд. Возможно, уличные фонари. Но один свет движется вместе с тобой. Висит сверху, как полная луна. Глубочайший ярко-оранжевый. Твой любимый цвет. Ты подвешена. Во многих отношениях. Между бодрствованием и сном. Между сном и реальностью. Между болью и онемением. Между двумя жилистыми руками: одна под коленями, а другая под спиной. Тебе тепло. Твой живот холодный. Но ты теплая. Ты думаешь. Да. Тебе тепло. Потому что Силко несет тебя. Он изможден. Губы тонко сжаты, такие же бледные, как серые черточки на висках. Глаза смотрят прямо перед собой, сосредоточенные на своем пути. Двигается быстро, хотя и не так быстро, как ему бы хотелось, судя по его напряженному, страдальческому выражению лица. Точно. Потому что у тебе в животе нож. Ага. Твои глаза смотрят вниз. Так странно. Ты можешь это почувствовать. Воспоминание о такой сильной агонии, что ее отголоски все еще отражаются в теле. Но также... нет. Как будто часть твоего мозга, которая отвечает за ощущения, закоротила. Полностью отключилась, чтобы защитить тебя от необходимости терпеть боль от разрыва внутренностей. У тебя в животе нож. Но вместо этого твой разум решает зацепиться за тот факт, что твоя рубашка испорчена. Рубашка Силко. Теперь она вся разорвана. Красочные пятна краски потемнели от крови, и это расстраивает тебя больше всего на свете. Пальцы Силко крепче сжимают тебя, когда ты издаешь тихий, угрюмый стон. Ткань прилипает к твоему животу, промокает насквозь. Так грязно. Это касается и Силко. Твои губы приоткрываются, и тебе удается прохрипеть: - Твое пальто… Его взгляд опускается на тебя, а затем снова возвращается. - Не беспокойся о моем пальто, дорогая, — мягко шепчет он, резко контрастируя с яростным стуком ботинок. Все слишком тяжелое, чтобы двигаться, но тебе удается пошевелить одним пальцем ровно настолько, чтобы зацепить его в одной из петель. - Не хотелось бы, чтобы твоя модная одежда испачкалась, — выдыхаешь ты, повторяя те же самые слова, которые сказала в его кабинете много месяцев назад. Силко шипит болезненным смешком: - Кажется, даже нож в животе не остановит тебя от того, чтобы быть болтливой засранкой. - Только с тобой. Его кадык подпрыгивает, и он ускоряется, несмотря на то, как движение смещает лезвие. Ты вздрагиваешь, когда воспоминания о той невыносимой боли становятся немного сильнее, и ищешь утешения от ее усиливающейся хватки другими способами. Опускаешь щеку, прижимаясь к пальто. Ты игнорируешь резкий запах крови и вместо этого улавливаешь запах сигар и одеколона, вплетенный в самые волокна ткани. Ты счастливо вздыхаешь. - Я скучала по тебе. - Тсс, — ругает он, наполовину нежно, наполовину раздраженно, — Тебе нужно беречь силы. - Куда мы идем? - К врачу. А теперь заткнись. - Как грубо. Еще один прерывистый болезненный вздох. Но ты делаешь, как он говорит, и довольствуешься тем, что просто смотришь на него. Его глаза время от времени скользят по тебе. Кажется, он каждый раз жалеет об этом и ни разу не отвечает на маленькую, любящую улыбку, которая покоится на твоих губах. Ты смотришь на него. Пока свет над головой не меркнет, и темнота снова не заполняет поле зрения.

***

Боль. Холодный металл жалит твою спину через одежду, и ты делаешь судорожный вздох, когда внезапно приходишь в сознание, потому что от боли в животе тебе было даровано какое-то сказочное избавление, но она возвращается, как десятитонный груз. Твои задыхающиеся крики эхом отражаются от сырых стен пещеры высоко над тобой, трещины усеяны странной светящейся растительностью, освещающей призрачные сталактиты, которые тянутся к тебе, как узловатые пальцы. Две пары рук работают вместе, чтобы вытянуть твои конечности одну за другой, фиксируя их толстыми кожаными ремнями. Лодыжки. Запястья. Один на бедрах, другой на груди. Последний вокруг лба, пряжка врезается в висок, пока ты корчишься. Два голоса препираются — один ты хорошо знаешь, другой никогда не слышала. Странный акцент. - Тебе следовало бы прийти быстрее. Ответ Силко. Резкий, гневный: - Я примчался так быстро, как только мог, не разрывая ее внутренности еще больше. Недовольное «гм» в качестве ​​подтверждения. Твои глаза лихорадочно вертятся внутри черепа. Все вращается, и ты не знаешь, где реальность. Тебя окружают кошмары. Зверь, похожий на рептилию, в гигантском резервуаре. Жужжащее оборудование. Флаконы, трубки и банки с неизвестными образцами и веществами, от которых у тебя мурашки по коже... Ткань рвут, и холодный, влажный воздух ударяет в твой недавно обнаженный живот, усиливая и без того неконтролируемую дрожь, которая охватывает тебя. Липкие пальцы тычут в твой пупок на пробу. Ты лихорадочно проводишь взглядом по всей длине своего тела, шипя и скуля сквозь зубы, пока забинтованный скелетообразный человек изучает нож. Он касается рукояти... Твой крик разрастается в тысячу мучительных воплей, отражаясь от стен пещеры, прежде чем смениться отчаянными рыданиями, когда ослепительная вспышка агонии начинает угасать. Ты замечаешь другую пару рук, сжимающих твою руку и плечо с такой силой, что ты можешь поверить, что он чувствует твою боль как свою собственную. Доктор — Синджед, так Силко назвал его на складе — говорит; тихо и недовольно: - Лезвие зазубрено. Лицо Силко на мгновение искажается, когда он наклоняет голову, темные, спутанные волосы скользят вперед, прежде чем он рычит: - Ты можешь исправить это? - Я могу только попытаться, — спокойно отвечает доктор, скрываясь из виду. Разносится звон стекла и металла, когда он продолжает. — Мы не можем больше терять времени. Мерцание нужно вводить непосредственно в кровоток, как только лезвие будет вытащено. Зазубрины сделают это... крайне неприятным. — Ты можешь дать ей успокоительное? — хрипло умоляет Силко. Отрицательное ворчание: — Сердце бьется быстрее, когда разум находится в сознании. Это поможет мерцанию циркулировать и даст гораздо больше шансов на выживание. Твой шатающийся мозг наконец-то регистрирует реальность того, что они говорят, когда доктор возвращается в поле зрения, неся здоровенный латунный пистолет-инжектор, уже заряженный флаконом фиолетовой жидкости, которая светится эфирным, неестественным светом... Твой разум кружится в безумии. Вызывает образы бедных, изуродованных душ, обитающих в самых темных углах Сточных колодцев. Голодных, отчаянных глаз, которые застыли в углах Последней капли... Ты борешься с ограничениями, которые удерживают тебя на столе. Дико извиваешься, дергаешь бедрами и трясешь головой, бормоча безумные отказы и бессмысленные мольбы; перемежающиеся криками причиненной себе боли от движущегося ножа... Лицо появляется прямо над твоим: двухцветные глаза, такие же дикие, как ты себя чувствуешь, и покрытые шрамами губы, оттянутые назад над острыми, скалющимися зубами. Это говорит не Силко, а Око Зауна. Ничего, кроме чистого приказа. —Перестань двигаться. Ты так и делаешь. Внутренне не способна не подчиниться. — Ты у меня в долгу, — злобно рычит он. — Ты у меня в долгу. И я аннулирую его. Нет ничего нежного в том, как он хватает тебя за обе стороны лица; мозолистые ладони грубы на твоих щеках, а пальцы в отчаянии впиваются в волосы. — Ты должна принять лечение, и ты должна остаться в живых. Ты меня слышишь? Это не просьба. Это инструкция. Останься в живых. Требование, которое запрещает любую другую альтернативу. Ты пытаешься кивнуть, но его хватка слишком крепка, а кожаная лента на твоем лбу... — Ответь мне! — ревет он, слюна скатывается в уголках рта, а пальцы впиваются в кожу твоей головы. — Да! — всхлипываешь ты. — Да, я о-обещаю. Его ярость утихает. Взгляд смягчается вместе с хваткой, и он начинает неуклюже проводить пальцами по соленым слезным дорожкам, которые смачивают твои щеки и виски. Он прижимает свой лоб к твоему, нежно бормоча: — Хорошая девочка. Тебе не нравится кожаная лента на лбу, которая отделяет его кожу от твоей, и поэтому ты довольствуешься тем, что задираешь лицо вверх настолько, насколько можешь; достаточно, чтобы кончики ваших носов соприкоснулись. Ты делишь дыхание с Силко несколько мгновений, прежде чем доктор не произносит его имя: тихое предупреждение о нехватке времени. Губы Силко сжимаются, а затем он уходит, снова двигаясь вокруг стола, занимая позицию напротив Синджеда. Забинтованный человек протягивает пистолет-инъектор: — Мне понадобятся обе руки, чтобы вытащить нож. Нехарактерная нерешительность удерживает Силко от того, чтобы сразу же принять инструмент, но через мгновение его решимость крепнет, и он хватает латунную рукоятку. Бледный, тонкий палец указывает на точку на твоем пупке, в дюйме от рукояти ножа: — Вот. В ту секунду, когда лезвие освободится. Ни мгновением позже. Силко выравнивает устройство. Металлическая клетка, в которой находится длинная толстая игла, холодная, тяжелая и зловещая там, где вдавливается в твою кожу, и твои легкие охватывает спазм от испуганных вдохов и скрипов. — Все в порядке, милая, — успокаивает Силко, не отрывая взгляда от замершего в воздухе инструмента, который держит. — Все будет хорошо. Рука доктора распластывается на твоем животе, большой палец и остальные пальцы по обе стороны от точки входа ножа, чтобы раздвинуть кожу, и ты скулишь сквозь зубы. Он не предупреждает. Твой крик сотрясает мир. Ничто. Ничто не сравнится с болью от ножа, вырывающегося на свободу одним быстрым движением. Зубчики захватывают и рассекают твои внутренности... Шипение и щелчок спускового крючка, погружающаяся игла... Твой позвоночник так сильно выгибается над столом, что кожаные ремни скрипят, когда раздается крик; дрожащий, протяжный вздох, как будто делаешь первый вдох после того, как почти утонула. Твое зрение затуманивается сотней трансмутирующих оттенков розового и фиолетового. Огонь и электричество, метели и бури, землетрясения и торнадо. Каждая катастрофа этого мира имеет силу вызывать разрывы в твоих венах в одном пагубном порыве. Ты заключаешь всю вселенную под своей кожей. Каждый атом внутри тебя разрывается и связывается заново, и ты чувствуешь каждый из них. Ты пылаешь, и это невыносимо. Слишком ужасно, отвратительно и великолепно. И в ночь невыносимой агонии это венец всей боли. Ты можешь попробовать космос на вкус. Ты можешь видеть каждый звук. Ты можешь слышать каждый цвет. Ты — все. Ты — ничто. Ты никогда не чувствовала себя такой живой. Ты никогда не была более уверена, что умираешь. Пойманная в бурный поток Вселенной. Освобожденная от всего мирского. Брошенная, как сломанная кукла, между Богами и Монстрами, Наукой и Магией, Логикой и Безумием — и все время кричащая. Но знакомый голос прорезает тьму. Сквозь однотонную песню твоих страданий. Он зовет тебя. Снова и снова. Твое имя на его губах — спасательный круг. Веревка, брошенная в темные воды. И ты держишься за его голос. Держишь его в своей хватке побелевшими костяшками пальцев. Пока все просто... Не останавливается.