17.3

Ты всплываешь на поверхность. Путь к сознанию такой же медленный и трудный, как пробираться по шею в грязи. Все болит. Каждый дюйм тела, внутри и снаружи, ноет. Все тело тупо пульсирует в такт ровному ритму твоего сердцебиения. Сердцебиение. Это должно означать, что ты все еще жива. Так что это хоть что-то. Ты выполнила свою часть сделки. Ты наслаждаешься темнотой с закрытыми веками и ловишь момент, чтобы просто послушать. Мир кажется тихим, что превосходит звук. Ты все еще можешь слышать далекую суету Нижнего города, но есть и почти мирная тишина, которая обволакивает все непосредственное окружение. Ты узнаешь ощущение собственного матраса под собой, можешь сосчитать дешевые пружины, которые давят на позвоночник. Каждый подъем и опускание груди сопровождается неприятным рывком разорванной рубашки, прилипшей к коже. Запекшаяся кровь и пот, если судить по запаху. Внутри черепа ощущение, как на хлопковом поле, готовом к уборке, и сухие волокна также перетекают в рот. Ты чувствуешь себя дерьмом. Сосредотачиваешься на одном ощущении, которое не так уж ужасно. Или, скорее, на наборе более мелких ощущений, все они сосредоточены вокруг твоей поднятой правой руки: она согнута вверх в локте. То, как она покоится в чьей-то руке; большой палец зацеплен за твой, а остальные пальцы обвились вокруг запястья в положении, больше похожем на армрестлинг, чем на комфорт у постели больного. Теплое дыхание обдувает твои костяшки пальцев каждые несколько секунд, а напряженная, статичная линия покрытых шрамами губ упирается в сухожилия. Ты раздвигаешь липкие ресницы и открываешь глаза. Силко. Сгорбился в кресле у кровати; позвоночник изогнут так, чтобы твоя рука оставалась на кровати, а его собственные локти покоились на его коленях. Он сидит под углом, то есть тебе видна только неподвижная мускулатура его покрытого шрамами профиля, когда он пристально смотрит на дальнюю стену, прижавшись ртом к тыльной стороне твоей ладони. Он выглядит изможденным. Волосы в безнадежном беспорядке, а кожа бледная и кажется более морщинистой, чем обычно. Только немного макияжа осталось нетронутым, остальное смыто потом или вытерто беспокойными руками. Ты никогда раньше не видела его шрам полностью. Он тянется от щеки до линии роста волос, как язычок пламени. Кожа серая, но оттенок меняется, как несовершенная смесь палитры художника: угольные штрихи, пятна голубого и оловянного, ты даже можешь различить пурпурный оттенок лилового. Если бы ты не знала историю его происхождения, если бы не знала, как он его обременяет... ты бы сочла его прекрасным. Он сбросил пальто, обнажив темные пятна на передней части своего отделанного золотом жилета. Кровь. Твоя кровь. Твоя гортань болезненно тянется при глотании, и ты сжимаешь его пальцы своими. Единственный признак того, что он осознает твое бодрствование, — глубокий вдох, слегка содрогающийся на пути к легким и поднимающий лопатки выше предыдущих вдохов, прежде чем они опускаются, немного свободнее, чем раньше. Но он продолжает смотреть вдаль. Ты облизываешь губы, ослабляя натяжение потрескавшейся кожи, когда собираешься заговорить. — Пять часов или около того, — бормочет Силко тебе в руку, отвечая на вопрос еще до того, как ты его задашь. Недолго по большому счету. Но ты чувствуешь себя настолько сонной, что он мог бы сказать, что ты была без сознания пять дней, и ты бы ему поверила. — Мерцание обо всем позаботилось, — продолжает он глухим голосом, опуская твои соединенные руки на свои колени и накрывая их другой ладонью; заключает твои пальцы в теплый, мозолистый кокон своих. — Но тебе понадобится день или два отдыха, чтобы полностью восстановить силы. Твои волосы шуршат по подушке, когда ты киваешь. Проходит несколько долгих мгновений, в течение которых никто из вас не говорит, и в течение которых он продолжает решительно смотреть на дальнюю стену. — Как ты себя чувствуешь? — Отвратительно, — ответ царапает горло, как наждачка. — Хм, — еще несколько неловких мгновений, прерываемых украдкой мелькающей к тебе и так же быстро отдаляющейся оранжевой оболочкой радужки, — Я думал переодеть тебя... Но это показалось неуместным. Ты цокаешь языком, поскольку он не смотрит, как ты закатываешь глаза: — Я бы не возражала. Не то чтобы ты не видел всего раньше. — Мм. Тишина. — Силко. — Хм. — Прекрати. — Прекратить что? — Избегать меня. — Я не избегаю тебя. Я у твоей кровати. Держу твою руку… — Ты не смотришь на меня. Конечно, на это нет разумного ответа. Даже он знает, что это правда. Но после нескольких напряженных мгновений ему наконец удается оторвать взгляд от стены и встретиться с твоим. Его зеленый глаз усталый и налитый кровью, правая сторона лица напряжена от усталости и стресса. Ваши соединенные руки начинают подпрыгивать от возбужденного постукивания каблука ботинка по полу. — Поговори со мной, — хрипло говоришь ты, слегка потянув его за руку и опустив щеку на подушку, — Скажи мне, о чем думаешь. — О чем я думаю? — Мгм. Его взгляд пронзает туман усталости, а голос становится менее приглушенным: — Мне кажется, ты сегодня чуть не умерла. — Пфф, — слабо усмехаешься ты, — Чтобы убить меня, недостаточно одного ножа для стейков. Скачки его колена становятся более настойчивыми, и он сжимает твою руку так крепко, что кости неприятно сдвигаются под его пальцами, когда он рычит: — Я так рад, что ты смогла найти юмор в том, что произошло сегодня вечером. Потому что, к сожалению, я не вижу ничего смешного. — Ах, — хрипло хихикаешь ты, губы растягиваются в едва заметной ухмылке. — Не расстраивайся, милый. С чувством юмора нужно родиться... Тебя обрывает звук твоего имени; резкий, гортанный и немного отчаянный. Он так редко его использует, что этого достаточно, чтобы мгновенно пробить щит твоего черного юмора. Изгиб твоих губ дрогнул, и Силко опустошил легкие в протяжном вздохе, опустив взгляд на свои забрызганные кровью ботинки. Гнев покидает черты его лица, оставляя после себя чистую усталость, и хватка его рук снова смягчается. — Что случилось? — тихо спрашиваешь ты. Он проводит ладонью по тыльной стороне твоей руки, отсутствующе рисуя круг, прежде чем поправить хватку и начать тихое объяснение: — Я уже некоторое время подозревал присутствие крысы в моих рядах — с тех пор, как случилась ситуация с Гарретом. Отключение электроэнергии почти подтвердило это. Только тот, кто знает клуб изнутри, мог бы найти предохранительный блок или хотя бы передать эту информацию... — Почему ты мне не сказал? — тихо прерываешь ты, не в силах скрыть свою обиду. Ты оба раза высказывала свои опасения, а он от них отмахивался. — Ты мне не доверял? Я... я знаю, что ты мне больше не доверяешь, но... — Я доверял, — его глаза на мгновение поднимаются, чтобы встретиться с твоими, — Я доверяю тебе, — тихо поправляет он, прежде чем снова опустить взгляд. — Я не хотел беспокоить тебя такими вещами... Я не хотел, чтобы ты волновалась. Ты набираешь воздуха, чтобы поспорить, но желание сделать это угасает прежде, чем ты успеваешь заговорить. Что сделано, то сделано. Прошлое не перепишешь. И любое расстройство, вызванное этим открытием, смягчается тем фактом, что ты не потеряла его доверие. — Я все понял, как только заметил, что Вилл пропал со своего поста. — Когда ты это заметил? Силко слегка качает головой, слегка пожимая одним плечом: — Примерно через десять минут после того, как ты покинула мой кабинет. Твой рот медленно изгибается вверх, и ты сжимаешь его руку, чтобы привлечь внимание. — Ты следил за мной? Застенчивая манера говорить не очень хорошо получается с охрипшим голосом, но Силко все равно отвечает утомительным взглядом, как будто говоря: «О чем ты думаешь?» Ты закусываешь нижнюю губу, застенчиво покусывая ее мгновение, прежде чем спросить: — Что ты собирался делать, когда найдешь меня? Он не отвечает некоторое время. Достаточно долго, чтобы ты поняла, что затаила дыхание. Его внимание возвращается к полу, когда он слегка качает головой: — Я действительно не знаю. Твоя улыбка колеблется и исчезает. Разочарование скручивает желудок и скрючивает маслянистые пальцы в твоих внутренностях. Ты смотришь на сверток из трех рук у него на коленях и начинаешь рассеянно теребить торчащую нитку на одеяле левой рукой, чтобы заполнить тяжелую тишину. — А потом? — выдыхаешь ты. — Как ты меня нашел? Самый уголок его рта грустно кривится: — Я следовал своей интуиции. Ты издаешь слабый смешок. Нужно задать еще так много вопросов. Пробелы в информации о Вилле и Луизе, которые нужно заполнить. Но сейчас не время. Ты слишком устала, и Силко тоже. И ты обнаруживаешь, что тебя особо не волнует ничего, кроме того факта, что он здесь с тобой, и что, кажется, он, наконец, готов поговорить. — Поэтому ты держал меня на расстоянии вытянутой руки? — осторожно спрашиваешь ты. — На случай, если случится что-то подобное? Силко встречается с тобой взглядом и смотрит очень долго; подбородок слегка приподнят, когда он прикусывает внутреннюю часть губы. Затем наклоняет голову, прижимая ухо к кремовому шелку на шее и глядя вниз. — Хотел бы я сказать, что это так. Я была лучшего мнения о тебе, Силко. Я думала о тебе как о человеке, который не боится брать от жизни то, что хочет. Но оказалось, что ты не более чем трус. Ты почти можешь увидеть, как воспоминания о тех резких словах воспроизводятся в его глазах, сопровождая стыд, который он так ясно чувствует. — Силко? — Хм? — Посмотри на меня. Он делает это через секунду или две. Ты сглатываешь. — Я хочу извиниться. За то, как вела себя в том баре. За то, что смутила тебя перед всеми этими людьми. Он слегка качает головой, опускает подбородок и взгляд, рассматривая твои соединенные руки на коленях. Его язык некоторое время скользит по зубам, прежде чем он осторожно бормочет: — Вполне может быть, что я... возможно, заслужил это. — Неважно, — шепчешь ты, борясь с небольшой насмешливой улыбкой, которая пытается пробиться на твои губы от его неохотного признания. — Я не должна была проявлять неуважение к тебе. Мне жаль, Силко. Его губы слегка поджимаются, и он кивает в знак согласия. Ладонь, накрывающая твои соединенные руки, поднимается, и он начинает проводить кончиками пальцев по твоим костяшкам, прослеживая сухожилия на твоей коже, осматривая каждую вену, которая переплетается с ними. Это напоминает тебе о том, как ты когда-то играла с его рукой — сидела на красном кожаном диване, пьяная от слишком большого количества коктейлей, еще больше пьяная от его близости. Грудь Силко дергается, как будто он собирается заговорить. Но его губы сжимаются, и он выдыхает без слов. Ты тихо смеешься себе под нос. Боги, он плох в этом. — Попробуй еще раз, — мягко подталкиваешь ты. Он покусывает внутреннюю часть щеки, и двухцветные глаза скользят вверх, встречаясь с твоими. — Тебе было что сказать, там, в моем кабинете. — Я сказала, — соглашаешься ты. Но в его осторожном заявлении есть невысказанный вопрос, и он, кажется, намерен ждать ответа. Ты спускаешь одеяло и выдыхаешь. — Нет, Силко, — шепчешь ты, едва заметно качая головой, — Я не ненавижу тебя. Совсем нет, правда. Его облегчение недолговечно; через долю секунды его сметает болезненная гримаса. Он поднимает твою руку, все еще зажатую в его руке, и прижимает твои костяшки пальцев к своему лбу, локти снова занимают положение на коленях. Он снова произносит твое имя; тихо, почтительно и сломленно. И в этом единственном слове заключено столько боли, что твое сердце снова разрывается. — Я человек, способный на многое. Но я не способен стать тем, кого ты заслуживаешь. — Кого, по-твоему, я заслуживаю? Он не отвечает, только бросает на тебя один из своих взглядов из-под тени соединенных рук, как будто ответ должен быть очевиден. — О, так теперь ты скромный? — мягко поддразниваешь ты, устало изогнув бровь. — Я слишком стар и слишком упрям, чтобы менять свои привычки. — Я не хочу, чтобы ты менялся. Я просто хочу, чтобы ты перестал быть мудаком. Он резко выдыхает; смешок, который позволяет тебе мельком увидеть сколотые зубы. Он двигает головой из стороны в сторону, массируя твои костяшки пальцев. — Когда дело касается меня, милая, большинство сочло бы это чем-то вроде оксюморона. — Возможно, — ухмыляешься ты, — Но ты понял, что я имею в виду. Его юмор исчезает, и тело, кажется, тонет в такт его тихому, одинокому вздоху. Ты никогда не видела его таким маленьким. Таким побежденным. — Силко. Милый, — ты выдыхаешь ласковое прозвище нежно, без капли сарказма или наглости, которые обычно его сопровождают. — Мне не интересно то, что, по-твоему, я заслуживаю. Мне интересно только то, чего я хочу. Его дыхание обдувает твое предплечье, когда он спрашивает: — И чего же ты хочешь? Теперь твоя очередь смотреть на него, как будто ответ должен быть очевиден. Его кадык подпрыгивает над узлом галстука, и он отводит взгляд. Ты так устала. Твой разум кажется таким же тяжелым и вялым, как конечности, и ты подавляешь желание зевнуть; боишься, что если поддашься этому желанию, Силко настоит на том, чтобы ты уснула, прежде чем ты сможешь сказать то, что хочешь сказать. Поэтому ты включаешься еще на некоторое время, твой голос мягкий и искренний, но с каждым предложением, которое ты произносишь, становится все более тихим, пока ты борешься с тяжестью усталости. — Я никогда не ждала и не хотела, чтобы ты был кем-то, кем не являешься. Я знаю тебя, Силко. Я точно знаю, кто ты, и что я получу каждый раз, когда войду в твой кабинет, — ты фыркаешь и приподнимаешь бровь. — На данный момент я не жду от тебя «пожалуйста» и «спасибо», не жду свечей и роз. Это не какой-то тупой пилтовский любовный роман. То, что между нами, — нечто большее. Настоящее. Нечто особенное. Зеленый глаз Силко закрывается с его выдохом. Он убирает твои костяшки пальцев со своего лба, чтобы вместо этого положить свою щеку на тыльную сторону твоей руки. Пальцы обхватывают твое запястье, нежно, но твердо, словно боясь, что ты попытаешься отстраниться. Темные ресницы снова раздвигаются, открывая тебе зеленые воды. Ты нежишься в ласковых объятиях их волн и согреваешься мерцанием огня в его левом глазу. Твой голос уже едва громче шепота: — Помнишь, что я говорила тебе у реки? До того, как дала тебе сигарету? Он кивает, и твои губы кривятся. — Докажи это. Его губы кривятся в небольшом удивлении, копируя твои собственные. Его голос такой же низкий, как твой, но в нем есть благоговейная серьезность, как будто он произносит священное писание в молитвенном доме. — Что я тебе нравлюсь таким, какой я есть. Ты улыбаешься ему и киваешь: — Я все еще так думаю, ты же знаешь. Ничего бы не изменила. Ты выпрямляешь указательный палец; разжимаешь его, чтобы мягко коснуться складок в уголке его океанского глаза. — Я обожаю тебя. Ты говоришь это на благоговейном дыхании и повторяешь еще тише; немного больше, чем просто беззвучно произнося слова: — Я обожаю тебя. Глаза Силко сияют, освещенные внезапным, ослепительным цветом наплыва сотни разных эмоций. Каждая из них грубая и свободная. Невозможно не восхищаться абсолютной глубиной и силой всего, что он чувствует в этот момент. Невозможно не испытать его радость, боль, смятение, облегчение, замешательство, счастье и печаль, как будто это твои собственные. Так же, как мерцание, которое спасло тебе жизнь сегодня вечером, свидетельство того, что все, что заключено в его взгляде, разрушает тебя и перековывает заново. Его глаз снова закрывается, оранжевая радужная оболочка блаженно катится вниз, когда он наклоняется к твоему прикосновению. Его пальцы сжимают твое запястье и руку, пока ты продолжаешь нежно гладить его кожу. И на мгновение он выглядит умиротворенным. Что делает то, что ты должна сказать дальше, намного сложнее. Ты сглатываешь и отгоняешь мучительный спазм сердца, который умоляет тебя держать язык за зубами. — Но… Силко хмурит брови, как будто от боли, губы кривятся и сжимаются в тонкую линию. Ты снова обхватываешь пальцами его руку и сжимаешь в безмолвной просьбе. Он заставляет себя открыть глаза и встретиться с тобой взглядом. — Мы не можем двигаться вперед, пока ты не поймешь, чего хочешь. И пока ты не поймешь, как быть честным. Со мной и с собой. Я знаю, что твое прошлое сложное. Что тебе причинили невыразимую боль те люди, которым ты должен был безоговорочно доверять. Я знаю, что есть определенные вещи, которые тебе... трудно или даже невозможно дать другому человеку. И я понимаю это, и я никогда не буду давить на тебя, заставляя делать то, к чему ты не готов... Но я тоже должна защитить себя. Я не могу продолжать так рисковать своим сердцем. Ты тратишь секунду на борьбу с комом в горле. Битва тяжело выиграна, когда он смотрит на тебя так, словно его мир рушится. — Я хочу, чтобы ты был в моей жизни, Силко, — настаиваешь ты хриплым голосом и гудящим носом. — Как бы это ни выглядело, пока это не вредит мне, я... я смогу с этим жить. И я отвечу взаимностью на любую часть себя, которую ты готов отдать... но не больше. Ты глубоко вдыхаешь через нос и выдыхаешь. Снова сжимаешь его руку и даришь ему легкую ободряющую улыбку. — Итак. Потрать немного времени, чтобы понять, чего именно ты хочешь от меня. И что еще важнее, готов ли ты предложить то же самое взамен. И когда будешь готов... ты знаешь, где меня найти. Проходит время, в течение которого он просто смотрит тебе в глаза, и по мере того, как он это делает, выражение его лица постепенно возвращается к чему-то более нейтральному, более знакомому, даже если боль задерживается по краям, как дымка. Он делает такой глубокий вдох, что его тело немного раздувается, прежде чем на выдохе опустить соединенные руки обратно на колени и опустить взгляд вместе с ними. — Тебе нужно немного поспать, — бормочет он. — Чем больше ты будешь отдыхать, тем быстрее поправишься. Ты закусываешь губу. — Ты будешь здесь, когда я проснусь? — Это маловероятно. Ты киваешь. По крайней мере, он честен. — Тогда я еще немного побуду в сознании. Он не спорит. Только бросает на тебя слегка строгий взгляд, который полностью нейтрализуется тем, как он надежнее переплетает твои пальцы со своими. Взгляд Силко возвращается к дальней стене, и мир, кажется, возвращается к тому моменту, когда ты впервые пришла в сознание. Только на этот раз тяжелая тишина, которая окутывает комнату, скорее удушающая, чем мирная. Ты с трудом дышишь под ее тяжестью. И в гнетущей тишине разум начинает бурлить. Ты борешься с чудовищностью всего, что произошло ранее... ты даже не знаешь, сколько времени прошло. День? Полдня? Определенно пугающе короткий промежуток времени, чтобы уволиться с работы, разбить сердце, быть преданной, похищенной и почти убитой. Ты едва не умерла сегодня ночью. Твое дыхание тихо замирает в горле, и ты крепко сжимаешь губы, когда они начинают дрожать. Ты пролезла через потолок ради мужчины, который затем пронзил твое сердце, как только оно предстало перед ним, а затем тебя похитил друг и почти пытал... Твое зрение плывет. Ты моргаешь, и слеза катится по твоим ресницам, прокладывая дорожку по виску и завиваются в раковине уха. Он последовал за тобой. Он пришел за тобой и спас тебе жизнь, и остался у твоей постели, и все еще не может заставить себя сказать, что чувствует... Твоя диафрагма сжимается с небольшой жалкой икотой, когда еще больше слез начинают наворачиваться и течь по ресницам. Шум привлекает внимание Силко, и ты не можешь вынести болезненный, сочувственный наклон его брови или то, как его губы мягко приоткрываются от удивления. Тебе так стыдно, и ты даже не знаешь почему. Твоя грудь сжимается в отчаянной попытке сдержать рыдания, что приводит к смущающим, жалким звукам. Лицо морщится, и ты отворачиваешься от него, прикрывая свободной рукой дрожащие губы и залитые слезами глаза; жалкая попытка спрятаться. Но нет способа скрыть то, как твое тело трясется с каждым прерывистым вдохом, или все более жалкие звуки, которые вырываются наружу. Ты чувствуешь тяжесть взгляда Силко, вырываешь свою руку из его и используете ее, чтобы еще больше закрыть лицо. Первое настоящее рыдание вырывается из тебя, пойманное и приглушенное в твоей ладони, слезы впитываются грязным рукавом рубашки. Пролетают еще два всхлипа, дыхание сбивается так сильно, что ты почти не слышишь скрип деревянного стула. А затем одеяло откидывается назад, и большие, сильные руки скользят под твою спину и колени, приподнимая ровно настолько, чтобы перевернуть. Матрас прогибается рядом с тобой, и одеяло возвращается в исходное положение. Но тепло, которое оно давало, и близко не сравнится с теплом рук, которые нежно побуждают тебя повернуться, и с стройным телом, к которому они тебя прижимают. И как бы ты могла устоять? Ты отчаянно цепляешься за Силко; одна рука царапает его грудь, а другая запутывается в кожаных ремнях, которые пересекают его жилет. Ты прижимаешься как можно ближе к его телу, пытаясь устранить даже самые маленькие щели, разделяющие вас, даже доходя до того, что запутываете одну из своих ног между его. Он позволяет все это. Поощряет это. Обхватывает своей икрой твою спину и крепче сжимает свои руки. Одна рука тепло и надежно лежит на твоем позвоночнике, а другая обхватывает голову; пальцы осторожно переплетаются с волосами. Ты зарываешься лицом в шею Силко и позволяешь себе плакать. — Все в порядке, — его глубокий шепот грохочет прямо из его груди в твою, и рука змеей обвивается вокруг тебя, рука скользит от позвоночника, чтобы схватить талию в зазоре между твоим телом и матрасом. — Я держу тебя. Он держит тебя. Столько времени, сколько потребуется, чтобы твои слезы высохли. Пока дыхание не замедлится и не станет синхронным с его; пупки прижимаются друг к другу с каждым синхронным вдохом. Пока тебя не убаюкают крошечные ленивые круги, которые его кончики пальцев рисуют на твоей голове. Пока твой разум не отбросит застарелый запах взрывчатки, крови и пота, и все, что ты сможешь чувствовать, — крепкий табак и дорогой одеколон. Пока ты не почувствуешь себя спокойно. И в безопасности. И окруженной заботой. Силко держит тебя. Пока ты не засыпаешь в его объятиях.