18.1

Силко не лгал. Ты просыпаешься одна, и рядом не находится ничего, кроме вмятины на подушке около тебя и простыней, которые давно холодны под твоими пытливыми прикосновениями. Сердце разрывается от его отсутствия, и эта боль одновременно обостряется и облегчается, когда ты переворачиваешься и зарываешься лицом туда, где он лежал, вдыхая ароматный восковой остаток его средства для волос среди приторной горькой вони взрывчатки и насилия. Подушка заглушает жалкий, угрюмый всхлип. Ты остаешься лицом вниз, оценивая свое состояние. Чувствуешь себя намного лучше. Боли во всем теле теперь притупились до гудящей фоновой болезненности; скорее раздражающей, чем изнурительной. Это чудо, на самом деле, учитывая все, что ты пережила, учитывая, как ты танцевала со смертью. Ты задаешься вопросом, вызвана ли скорость твоего восстановления мерцанием, задержавшимся в организме, или это любезность крепкого сна без сновидений — лучшего, что у тебя было за очень долгое время — сочетанием полного истощения от эмоциональных излияний и непревзойденного комфорта от того, что ты надежно схвачена в объятиях Силко. Ты задаешься вопросом, испытаешь ли когда-нибудь такой момент с ним снова. Найдет ли он смелость предложить такую ​​близость, не поддаваясь подталкиваниям твоих слез. Ты предполагаешь, что все зависит от того, какое решение он примет за то время, которое ты предоставила ему для размышлений. Ты потягиваешься, вызывая приятную последовательность хлопков вдоль позвонков, грудная клетка качается с глубиной вдоха. Но следующий выдох горестный. К счастью, подушка послушно поглощает его, как и все твои предыдущие жалобы. Подушки хороши именно в этом. Локти упираются в матрас, когда ты приподнимаешься, голова кружится лишь немного. На тумбочке стоит стакан свежей воды, рядом две капсулы обезболивающего, а также клочок бумаги, на котором написано не более полутора предложений.

Две штуки каждые четыре часа в течение следующих нескольких дней. Отдыхай. – С

Инициал не нужен: почерк Силко тебе знаком и достаточно своеобразен, чтобы иметь право на это. Красивый и аккуратный. Но ты своими глазами видела, как он теряет свой тщательно выверенный вид с ростом стресса или недовольства автора; становится резче и все более неразборчивым, пока не становится похожим на настоящие каракули Самп-Снайпа. Ты переворачиваешь записку. На обороте ничего. Ты проглатываешь свое разочарование вместе с таблетками, обе горькие, и смываешь меловой остаток жадными глотками затхлой воды Нижнего города, понимая, как отчаянно пересохла, толкьо когда прохладная жидкость ласкает перетертое горло. Ставишь пустой стакан обратно на тумбочку. — Мне показалось, я услышал, как ты шевелишься. Ты оглядываешься через плечо на дружелюбный голос, доносящийся из дверного проема твоей спальни. Улыбка Макса теплая, и ты отвечаешь ему тем же, когда садишься, скрестив ноги под одеялом. Он присоединяется к тебе, усаживаясь на край кровати и кладя руку на одно из твоих колен. — Как ты себя чувствуешь, дорогая? — Лучше. Ты прохрипела это единственное слово как рептилия, и вы оба тихонько смеетесь. Ты прочищаешь горло и все еще немного хрипло спрашиваешь: — Что ты здесь делаешь? — О, ты меня знаешь, — он весело пожимает плечами, — Я получаю удовольствие от того, что взламываю замки и вхожу в чужие дома. Задай глупый вопрос, получи глупый ответ; кажется, юмористический блеск в его взгляде говорит об этом. — Я в порядке, — настаиваешь ты, смущенно подтыкая одеяло немного плотнее вокруг талии, — Просто все немного болит. — Тебя похитили, избили и изрезали, — возражает Макс, выгнув идеальную бровь. Ты открываешь рот, чтобы поспорить, но он вмешивается первым. — Смотри правде в глаза, сладкая, люди заботятся о тебе. Боюсь, тебе придется смириться с тем, что в ближайшие несколько дней у тебя будет компания. Твои губы сжимаются в тонкую линию, когда ты вздыхаешь, искоса поглядывая на тихую победную ухмылку Макса и прижимая к себе одеяло, чтобы бороться с тем, как сжимается твое горло. Все еще не привыкла получать искреннюю заботу и привязанность. Все еще не привыкла быть частью семьи — хотя, возможно, уже привыкла. Мысль о том, что ты тратишь время Макса, беспокоит тебя, но ты эгоистично благодарна за компанию. Тишина оставила бы слишком много пустого пространства для разума, чтобы блуждать по вопросам, которые теперь находятся вне твоего контроля. Твой взгляд падает на колени, и ты теребишь край одеяла. — Когда Силко ушел? — Я не знаю, милая, — отвечает он мягко и искренне. — Я думаю, Джинкс сменила его некоторое время назад. Я заходил всего час назад или около того. Ты опускаешь подбородок и встречаешься с его взглядом из-под ресниц. Сочувственный наклон головы заставляет горло болеть еще сильнее. Золотые кольца отражают свет, когда он поднимает пальцы, чтобы заправить выбившуюся прядь жирных волос тебе за ухо. — Джинкс некоторое время назад ушла за едой. Почему бы тебе не принять душ, а я сменю простыни, и к тому времени, как ты закончишь, я уверен, она вернется с обильным количеством дьявольски нездоровой пищи. Твой рот кривится в невыразительном фырканьи: — Ты пытаешься сказать, что я воняю? Макс мягко улыбается, нежно проводит большим пальцем и успокаивающе сжимает твою руку. — Да.

***

Трубы приветственно дребезжат, когда ты включаешь кран — этот усталый звук кажется странным, знакомым, а журчание воды по эмали странно успокаивает, когда ты сталкиваешься с вызывающей содрогание задачей снятия с себя покрытой грязью одежды. Ты оставляешь рубашку напоследок. Она достаточно изношена, чтобы ты могла легко снять ее через голову, но ты решаешь заняться ритуальным расстегиванием оставшихся пуговиц, одну за другой, и стягиванием темной ткани с плеч. Ты поднимаешь ткань и осматриваешь ее с гримасой. Все края сморщены и потерты, а материал покрыт жесткими коричневыми пятнами, от которых воняет железом. Вся нижняя половина разорвана, но ты легко можешь заметить разницу между грязной рваной раной, куда вошел нож, и намеренными разрывами, которые сделал доктор. Ты можешь постирать ее. Ты уверена, что Нижний город изобилует советами о том, как удалить кровь с одежды. Ты могла бы попросить Макса зашить слезы. Но какова будет цель? Чтобы ты могла цепляться за какой-то болезненный знак той ночи, когда чуть не умерла? Чтобы продолжать терзать себя сентиментальными воспоминаниями и пустыми надеждами на будущее, которое, как ты начинаешь понимать, может быть просто не для тебя? Шелковая рубашка грациозно развевается, когда падает вниз, приземляясь на вершине кучи испорченной одежды. Ты ступаешь под кран. Теплые ручейки бегут по коже и тянут за собой грязь, пока жидкость, которая циркулирует вокруг стока, не загрязняется до глубокой ржавчины. Ты морщишь нос от отвратительно окрашенной воды. Пальцы нежно скользят по животу. Наблюдаешь, как шелушащаяся кровь влажнеет и соскальзывает, как старая краска, обнажая холст кожи и шрам; совершенно новый, несмотря на то, что выглядит так, будто это результат травмы прошлых лет. Толстая, прямая линия слева от пупка; не длиннее двух или трех дюймов. Тиснение ткани, которое будет служить постоянным напоминанием не только о том, как ты чуть не умерла, но и о том, как именно ты выжила. Что спасло тебя. Потому что в отличие от обычных шрамов — чьи цвета переливаются оттенками розового, коричневого и серебристого — твой окрашен в мягкий сиреневый цвет, темнеющий до аметистового на сморщенных краях. Ты думаешь, что это было неизбежно. Мерцание всегда оставляет свой след. Пытливое нажатие пальцев вызывает лишь отголосок боли. Ты не уверена, как к этому относиться. Может быть, со временем ты сможешь разобраться, когда твои эмоции уже не будут запутаны в других вопросах. А пока... успокаивает тот факт, что тебе, по крайней мере, всегда нравился фиолетовый цвет. Ты трёшь кожу, пока каждый дюйм не начинает блестеть, шершавый и жгучий под прикосновением воды. Трижды намыливаешь волосы, прежде чем рационально признать, что остаточные следы дыма и крови вызваны разумом. Ты заставляешь руку потянуться назад и выключить кран, и обнаруживаешь, что застряла. Не готова столкнуться с тем, что будет дальше, когда у тебя едва хватило минуты наедине, чтобы осмыслить то, что только что произошло. Мокрая кожа скрипит о холодную плитку, когда ты поддаёшься своему параличу и опускаешься на пол в душе, обхватив руками согнутые колени. Ты смотришь на полотенце; висит не так далеко на задней стороне двери. Совсем не так далеко. Все, что тебе нужно сделать, это встать и взять его. Максимум четыре шага. Встать. Взять полотенце. Вытереться. А затем продолжить свою оставшуюся жизнь. На самом деле просто. Встать. Полотенце. Высушиться. Жить. Твой палец постукивает по руке, подсознательно отсчитывая время с медленным, ровным капанием крана. И ты пытаешься понять, как твой разум может чувствовать себя настолько раздутым мыслями, в то же время будучи смертельно, жутко молчаливым. Ты остаешься замороженной достаточно долго, чтобы потребность в полотенце начала устаревать. Твоя кожа наполовину сухая и липкая к тому времени, как легкий стук костяшек пальцев прерывает транс. — Ты в порядке там, дорогая? — Да, просто думаю. Удивленный выдох: — Ну, когда ты закончишь философствовать, Джинкс вернется и принесет столько лапши, что хватит накормить целый Ноксус. Твоя улыбка едва заметна, она прижимается к коже колена. — Я буду через минуту, — тихо обещаешь ты.