Часть 9

Лю Цингэ бежит. Он не помнит, чья сейчас очередь сбегать (и Шэнь Цинцю раньше не участвовал, но вот где они сейчас), но есть чувство, что надо так сделать. Они обидели Шэнь Цинцю. Потом Лю Цингэ спросит, чем именно. Сначала надо догнать. Шэнь Цинцю тоже бежит и, не смотря на свои слова, делает всё, чтобы не догнали. Он ныряет в узкий проход между общежитием и складом оружия и на мгновение пропадает из виду. Лю Цингэ остаётся ждать. Потому что там тупик. Он недавний, кто-то свалил там ветки. Ветки тоже недавние, их прислали в качестве благодарности за спасение. Никто и говорил, что им всегда платят деньгами. На Байчжане даже не нужны эти ветки, но не выбрасывать же. Шэнь Цинцю выходит обратно спустя пару фэней. Понурый и ни капли не запыхавшийся, как будто не он сейчас нарезал круги по Байчжаню. Не такой ленивый господин, как кажется. Казался, уже понятно, что это не так. И не такой умный, мог бы улететь. Лю Цингэ только сейчас догадался, но Шэнь Цинцю всегда хвалится, что соображает лучше. — Ну? — он смотрит на Лю Цингэ. — Ты меня догнал, что дальше? — Не знаю. Ты хотел, чтобы я догнал. Что ты хочешь теперь? — Чтобы ты объяснил, почему плетёшь заговор против меня. Чтобы не задавал вопросов, пока действует пыльца. Объятий. Не беспокойся, я знаю, что не получу ничего из этого. Шэнь Цинцю прав только на треть. Сложно было бы без вопросов, Лю Цингэ уже придумал несколько. Теперь придется попробовать без них. Или начать с самого сложного. — Только пока я считаю до десяти, — предупреждает Лю Цингэ и разводит руки. Шэнь Цинцю делает шаг вперёд. И ещё один. На его лице смирение и тоска, как будто он не сам только что попросил. Лю Цингэ осторожно соединяет руки, обхватывая напряжённое тело. А другие всегда врут, что объятия помогают расслабиться. Он доходит до пяти, когда оказывается, что Шэнь Цинцю тоже из этих. Он доходит до двенадцати, когда Шэнь Цинцю обнимает в ответ, сжимая ткань и оставляя синяки на спине. Его тело постепенно расслабляется, и Лю Цингэ перестаёт считать. Когда они расцепляются, у Шэнь Цинцю горит лицо. У Лю Цингэ чешется спина, возможно там теперь царапины. Он даже берёт руку и рассматривает ногти Шэнь Цинцю. Короткие, так почему такое чувство, что полспины содрал. (Всё ещё слишком тонкие запястья. И большие мозолистые ладони. Россыпь мелких шрамов на тыльной стороне, почти исчезнувших и видных лишь вблизи. Никакой он не ленивый господин, теперь Лю Цингэ уверен точно.) Шэнь Цинцю вырывается и прячет руки в рукава. — Как я… Я не смогу узнать, чем мы тебя обидели, не задавая вопросов. — Вы плетёте заговор, я уже сказал. Ты обещал мне помощь с Шан Цинхуа, а сам сговорился с ними. Приятно было водить меня за нос? — Так ты сердишься из-за Шан Цинхуа или заговора? — Из-за всего! Это одно и то же! Я всегда сержусь, если ты не заметил. Ты хоть представляешь, как сложно держать лицо? Приходится таскать с собой веер. Занимает половину обзора, так неудобно. Я как-то пытался использовать, как настоящее оружие, но нужен либо тяжёлый веер, либо использовать дополнительную ци. А зачем тогда веер, если можно просто использовать ци? — Не в последнее время, — прерывает Лю Цингэ с трудом вспомнив начало монолога. — Потому что думал, что могу тебе доверять. Второй раз в жизни я решил довериться и вот что получил. Нож в спину. Я слышал, ты обещал мне нож. Я даже не могу получить нож в спину! — Шэнь Цинцю обвиняюще тыкает в грудь. — Ты можешь. Доверять. — Тогда объясни. Лю Цингэ объясняет. Как умеет. Про Шан Цинхуа, Шан Юаня и Шан Фэйцзи. Про Мобэя, раз уж у них вечер откровений. Шэнь Цинцю слушает не перебивая и не спрашивая. Видно, как ему это сложно. Похоже на болтливую чайную розу, но у Лю Цингэ была другая пыльца. Ци Цинци принесла с собой и не проверила? Опасно травить людей незнакомой пыльцой, даже Шэнь Цинцю всегда только с противоядием нападает. — И мы сказали чжанмэнь-шисюну, — заканчивает Лю Цингэ. — Теперь Шан Цинхуа будет под наблюдением. — И вы решили оставить его? После всего? — Не выбрасывать же. — Я бы поспорил. Один из них предатель, второй бесполезен. — А третий влюблён в демона, кого тогда оставлять? — Это предатель. — Предатель — Шан Цинхуа. Теперь они спорят об этом, они не могут без споров. Лю Цингэ чувствует себя дома, так приятно и привычно. Он даже старается ничего не спрашивать, иначе Шэнь Цинцю вываливает кучу информации (он и без вопросов начинает уходить в сторону и говорить о всём подряд), а потом обиженно дуется. Кто бы мог подумать, что он так мило дуется. Это пыльца так действует или он всегда таким был? Теперь Лю Цингэ знает, что Шэнь Цинцю не любит своё имя, жёлтый цвет и голубику. Любит рисовать и расписывает веера сам. Ему тоже нравится Жуткий Цинхуа больше всех. В конце Шэнь Цинцю устало прислоняется к стене. — Почему ты говорил так, будто заговор и Шан Цинхуа — это разные вещи? Подожди, — он подозрительно щурится, — это разные вещи. Ты не только прятал от меня их, но и замышляешь? Вы там сидели и смеялись надо мной? Шэнь Цинцю опять начинает возбуждённо бормотать. Пыльца правды должна так действовать? Даже болтливая роза. Может, у него аллергия, а они тут стоят и ничего не делают. А потом Му Цинфан тоже будет дуться, если они случайно убьют Шэнь Цинцю. Ещё есть вероятность, что они встречаются. — Мы не делали ничего плохого. Я хотел сделать тебе приятное. — Позвав всех моих врагов? — удивление Шэнь Цинцю такое искреннее. — То есть ты специально выбрал тех, кто меня ненавидит больше всех и решил с ними сделать мне приятное? — Никто из них тебя не ненавидит. Ну, может, Жуткий Цинхуа, — подумав добавляет Лю Цингэ. Обидно, наверное, что именно тот, который нравится Шэнь Цинцю больше всех. Как забавно получается, правду должен говорить Шэнь Цинцю, но признаётся сейчас Лю Цингэ. Это правильно. — И что у вас за коварный план? — Чтобы вы с чжанмэнь-шисюном признались. — Мы? Это он должен признаться! Почему бросил меня! Шэнь Цинцю опять зажимает рот рукой. В его глазах страх. Смирение. Он медленно опускает руку, и Лю Цингэ удерживает себя от того, чтобы вернуть на место. Это явно секрет, который Шэнь Цинцю не хочет рассказывать. А Лю Цингэ уважает чужие секреты. — Спрашивай, — он хмыкает. — Пока я не могу промолчать. — Хочешь чая? — спрашивает Лю Цингэ. — Хочу. Я люблю чай с османтусом, но Шан Цинхуа так редко заказывает, а Мин Фаня уже неудобно просить. Что ты делаешь? — Ты не хочешь говорить. — Конечно не хочу! Это позорная страница моего прошлого и я хочу забыть о ней навсегда. Потому что… Теперь Лю Цингэ затыкает ему рот. Что бы там не случилось, он может спросить потом, когда действие пыльцы закончится. А ещё у него нет чая с османтусом, придётся просить Мин Фаня. Лю Цингэ понятия не имеет, кто это. Кто-то с Цинцзина? Или Шэнь Цинцю тайно сговорился с кем-то с Аньдина в обход Шан Цинхуа. — Только не лижи ладонь, — предупреждает он слишком задумчивого Шэнь Цинцю. Тот скосил глаза на его руку и замышляет, Лю Цингэ по глазам видит. — Фу, мерзость, — Шэнь Цинцю дёргает головой, освобождаясь. — Никогда! Никогда в жизни я не буду лизать чью-то руку, даже твою. Это должна быть правда, но Шэнь Цинцю стремительно покрывается румянцем. Ну, зато они избежали страшного признания. Что бы ни было там. *** Цинцзин встречает их тишиной и спокойствием, но Лю Цингэ неуютно, он беспокойно озирается. Нет никакой возможности, что Шэнь Цинцю встретит его на пороге бамбуковой хижины с очередным из четырёх искусств, не так ли? — Что? — не выдерживает Шэнь Цинцю. — Мы нарушили нашу рутину. Возможно, Ци Цинци злодейка и обманула их всех. Насыпала пыльцу правды на все поверхности и теперь Лю Цингэ тоже под влиянием. Поэтому она придумывает планы, которые не работают. Чтобы забрать Юэ Цинъюаня себе. Всё сходится, она же сразу стала намекать на Шэнь Цинцю и Лю Цингэ вместе. А сама пошла на миссию с Юэ Цинъюанем и отравила его. Хотя это Лю Цингэ его отравил. Надо потом ещё раз попробовать, Юэ Цинъюаню, вроде, понравилось, а взамен можно про ткань спросить. — Ты хочешь, чтобы я всё бросил и начал уроки? — недовольный голос Шэнь Цинцю прерывает размышления. — Иногда ты пишешь стихи в одиночестве. Но стихи уже были, и кто он такой, чтобы указывать Шэнь Цинцю, как его встречать. — Не самое любимое моё занятие. Хотя я думаю над поэмой, которая будет иметь двойной смысл на слух. — Да, ты сказал про рисование. — Тащить бумагу и краски я тоже не собираюсь. И так я угощаю тебя чаем, хотя ты предложил. Терпи или убирайся. Выбери первое, не хочу быть один, не смотря на то, что выпаливаю правду на любое слово. Вот опять! Когда это закончится? — Я не знаю, это даже не моя пыльца правды. Моя в спальне. — Моя на кухне, — признаётся Шэнь Цинцю. — Но я не готовлю, так что никто не пострадает случайно. Я струсил и хотел избавиться, но если сжечь, то дым распространится. Если закопать, то обязательно что-то вырастет. С моим везением я бы и подставился. Шэнь Цинцю приглашает в хижину. Лю Цингэ раньше не был внутри. Это интересный опыт. Всё внутреннее убранство подтверждает слова о любви к рисованию. Это пейзажи Цинцзина и Цанцюна, это расписанные веера на стене, это картина Гу Сыцунь, это неубранные эскизы, аккуратно сложенные в угол на столике. Лю Цингэ подходит посмотреть на них. Сверху набросок углём, Лю Цингэ узнаёт в грубых линиях Сы Вэйба, возможно, мать Шэнь Цинцю. Он мог бы спросить, прав ли в своих догадках. Он спросит потом. Они сидят за обычным столом, на кухне. На которой у Шэнь Цинцю где-то есть пыльца правды, и Лю Цингэ очень хочет попросить, потому что у него уже есть место для неё. Но Шэнь Цинцю просто заваривает чай, даже не пытаясь быть элегантным. Скорее он уставший. И немного грустный. — Ты можешь задать один вопрос, — Шэнь Цинцю греет руки о чашку, но не пьёт. — Почему ты спас меня? Я думал, ты меня ненавидишь. — Я не ненавижу тебя, что за глупости. Все, кого я ненавидел, давно мертвы. Я убил их. Они заслужили, — испуганно добавляет Шэнь Цинцю. — Они заслужили, Цю Цзяньло избивал меня каждый день, а У Яньцзы хотел убить Юэ Цинъюаня, — он стонет в поражении и вцепляется в волосы. — Цю Цзяньло? — Лю Цингэ слышал это имя, но не может вспомнить. — Мой хозяин. Лю Цингэ давится чаем. Шэнь Цинцю вскидывает голову, напряжённо смотрит и продолжает: — Я ненавижу этот день, пыльцу правды и свою глупость. Я хотел сказать, что ненавижу Ци Цинци, но, видимо, это неправда. — Я думаю, что ей нравится чжанмэнь-шисюн. — Я ценю твои попытки не обсуждать моё признание. Кому не нравится чжанмэнь-шисюн? — Тебе? Из всего того, что случайно сказал Шэнь Цинцю, следует этот вывод, не так ли? И Лю Цингэ затеял всё зря. Хотел отблагодарить за спасение жизни, но только испортил её шисюну. — Я обижен, но люблю его, — отвечает Шэнь Цинцю, не обращая внимания на страдания Лю Цингэ. — Я никогда не смогу к нему плохо относиться. Иногда мне страшно, что я так сильно его люблю даже после всего. Неужели это так сложно, просто сказать мне правду? Почему он меня ненавидит? Лю Цингэ чуть не пропускает это признание, занятый самобичеванием. Разве Шэнь Цинцю не видит, что его чувства взаимны? — Что ты знаешь о Невероятно Грустных Вечерах? — Ничего. Вы проводите эти вечера, на которые тоже меня не приглашаете? Я могу быть невероятно грустным. — Нет, это… Ты правда ничего не знаешь? — Я под пыльцой правды сейчас, обычно ты умнее. Я думаю, ты умнее многих в Цанцюне. Я говорю, что ты тупой только, когда ты меня бесишь. — Приятно знать… — И буду говорить дальше, чтобы ты не расслаблялся. Так ты пригласишь меня на эти вечера? Я умею плакать по желанию, очень помогало просить милостыню на улице. Дурацкая пыльца! Шэнь Цинцю сметает чашку от злости. Лю Цингэ жадно смотрит на осколки. Это ведь Шэнь Цинцю подарил норку, нормально будет взять их для неё? — Не беспокойся, мы уже давно поняли, что ты не из богатой семьи. Можно взять? — он показывает на осколки. Шэнь Цинцю разрешает. — Вы думали я из богатой семьи? Вы все были тут, когда я появился в Цанцюне. С мешком рухляди и единственным ханьфу, которое было на мне. Никогда не получал никаких посылок. Подрабатывал. Я беру свои слова обратно, ты тупица. Так что с моим приглашением? Я пригласил тебя на свидание, твоя очередь. — Это другое. Лю Цингэ рассказывает и про это. И кто ещё тупица, про Невероятно Грустные Вечера все знают. Даже сам Лю Цингэ, который много чего не замечает. Обычно это что-то ненужное, вроде слухов о том, кто с кем встречается, но даже их потом пересказывает Минъянь. Теперь и Ци Цинци, хотя они про него. Завтра надо будет узнать, что нового добавилось и на ком он женится на обрыве. Шэнь Цинцю не согласен с тем, что он глупый. И с тем, что Юэ Цинъюань грустит по нему. И случайно делится рецептом тангулу. — Это кажется таким простым, но у меня никогда не получается сироп. Да что это за пыльца такая была? — Болтливая чайная роза? — У неё сладкий запах, я бы понял. Мне однажды подмешали в чай, когда я был учеником. Они пожалели, когда я начал рассказывать учителю об их проступках вместо своих. Теперь я узнаю ту пыльцу где угодно. — Как запах может быть сладким? — Может. — Не может. — Я так люблю с тобой разговаривать, — вдруг говорит Шэнь Цинцю. — Я разбалтываю все свои страшные тайны, а ты до сих пор не бежишь в ужасе. Буду скучать, когда до тебя дойдёт, что я всего лишь беглый раб, убивший хозяина. И ты либо будешь с жалостью смотреть, либо считать ниже себя. Если действие продлится до завтра, ты проведёшь за меня урок. Я не могу выйти так к своим ученикам. — Ты пожалеешь. — Это лучше, чем отменять. Если они почувствуют твою слабость, то потом не будут слушаться. Тебе не понять, на Байчжане… На Байчжане нет учеников? Почему никто не бьёт тревогу по этому поводу? Шэнь Цинцю хмурится и опять начинает тихо бормотать. Он так делает, если не прервать. Лю Цингэ и не прерывает, шёпот труднее различить, если не прислушиваться. А он не прислушивается. Шэнь Цинцю достаточно сегодня признался. И даже так он не хочет говорить о Юэ Цинъюане, хотя и в любви тоже признался. Лю Цингэ идёт за осколками, пока Шэнь Цинцю рассуждает об учебной программе. (То, что Лю Цингэ не прислушивается, не значит, что некоторые вещи сами не влетают ему в уши. Но он старается.) Надо будет спросить у Ци Цинци, что она подмешала в вино. Или это вино дало такой эффект. И он не может остаться, Шан Юань заберёт Клубок Ниток, Лю Цингэ прямо чувствует это. Они там все сейчас сидят и роются в вещах. (Иначе почему не пошли следом, Шэнь Цинцю же попросил.) И ладно, если возьмут, но вдруг подбросят. Ци Цинци не сдаётся с ленточками, а Юэ Цинъюань где-то держит предыдущие, и они объединятся и поженятся. Потому что Ци Цинци нравится Юэ Цинъюань. Наверное. Надо будет спросить. И забрать остатки вина. Это опасно, а у него и место есть. Как и у Шэнь Цинцю, но он хочет избавиться от своей пыльцы. — У меня в столе есть ящик для пыльцы правды, — предлагает Лю Цингэ с пола. Один осколок закатился и он с трудом достал. — Тоже хочешь использовать? — Нет, мы должны сложить в одно место. У меня есть место для пыльцы правды. — Ты такой странный, — тянет Шэнь Цинцю. — Ты знал, что некоторые цинцзинцы считают, что ты ненормальный? — Некоторые? Это кто? — Всё наше поколение. Я считаю это милым. Я хочу потом тайно дать тебе зелье забвения, но противоядие ещё должно действовать. Так и есть, доказано Шан Цинхуа. В мире не одно зелье забвения, но приятно, что Шэнь Цинцю предупредил. Лю Цингэ возвращается за стол и с сомнением смотрит на свою чашку. — Там ничего нет, кроме чая, — успокаивает Шэнь Цинцю. Лю Цингэ делает глоток. — Ты можешь забрать пыльцу, я не решусь использовать. Боюсь, что действительно просто перевёрнутая страница в его жизни. Ты правда считаешь, что эти грустные вечера обо мне? — Невероятно Грустные Вечера, — поправляет Лю Цингэ. — И я уже говорил, что чжанмэнь-шисюн беспокоился о тебе после пещер. И у нас есть три вида пыльцы правды, если они не выпили вино. — О, — говорит Шэнь Цинцю. — Ты приглашаешь меня на заговор? Меня никогда не приглашали раньше на заговоры. Думают, что я их предам. Я никогда не предам, в этом все мои проблемы. Они сами были виноваты, что тогда подмешали мне пыльцу правды. Не возражаешь, если я сейчас закричу? — Услышат и прибегут спрашивать, всё ли в порядке. — Да, ты прав. Скажешь им, что всё хорошо? Что я вовсе не в полном беспорядке от вечера признаний, когда единственное, в чём мне повезло, что это ты за мной побежал, хотя я хотел Юэ Цинъюаня. Да сколько можно, я уже даже согласен руку лизать, только бы замолчать. Лю Цингэ прячет руки за спину. Это не трусость, он просто слюни не любит. Они мерзкие. Хуже, чем самый мерзкий монстр в мире. Аж передёргивает, особенно, если вспомнить, что остальные добровольно их трогают. При поцелуях. Брр.