Учитель каллиграфии

      — Айзен-сан, — Мика осторожно подошла к деревянному настилу веранды. Тянулась вторая неделя ее осады, и пробраться за ворота пока было главным достижением.       — Опять пришла? — Соуске даже не поднял взгляд от листа бумаги, на котором тщательно выводил иероглифы большой кистью. Девушка завороженно следила за его отточенными движениями       — Может тогда вы научите меня каллиграфии? — робко спросила она.       — Я не беру учеников, — с усталым раздражением сказал Айзен.       — Но вы же были капитаном.       — И что? — Айзен поднял взгляд и посмотрел на нее с недоумением.       — Значит обучали лейтенанта и офицеров, — Мика растерялась от его тона. Мужчина вел себя совсем не так, как все ее знакомые взрослые, его вопросы и реакции ставили ее в тупик.       — Я не буду тебя учить, — после некоторого молчания ответил он, присыпая лист бумаги песком, аккуратно стряхнул его, поднялся на ноги и ушел в дом, закрыв за собой седзе. Мика еще долго стояла на месте, но он так и не вернулся.       Ей было страшно, но родители совсем не интересовались, где она пропадает целыми дням; все летние каникулы слились в один фотоленту одинаковых дней: она вставала, брала сумку, плутала по душным улицам в поисках нужного дома, а потом подолгу сидела подле Айзена, наблюдая за его действиями. Иногда он не выходил из дома, и Мика проводила время одна, смотря на сад до самого вечера, когда мужчина все-таки раздвигал седзе и зажигал фонари. В такие дни она даже могла заглянуть в комнату и увидеть низкий письменный стол, заваленный бумагами, развешенные на стенах картины в простых деревянных рамках. Наблюдать за Айзеном было интересно, Мика неплохо рисовала, но то, как он управлялся с длинной неудобной кистью приводило ее в восторг, она даже купила набор для каллиграфии и пыталась повторить его движения дома, но на тонкой рисовой бумаге вместо тонких и четких линий получались только кляксы.       В тот день, когда она достала из сумки простой деревянный планшет, положила его на колени и, игнорируя потяжелевший взгляд, разложила на доски чернила и кисти, Айзен откровенно скучал, вместо сложных иероглифов выводя на бумаге воробьев, маленькие, нарисованные одним движением кисти, они казались живыми и готовыми в любой момент сорваться с листа и упорхнуть в нахмурившееся небо. Мужчина ничего не сказал ей на самовольство, время от времени поглядывая на безуспешные старания, однако на следующий день Мике достался край его стола и еще несколько хмурых взглядов. Девушка вдруг поняла, что вообще ни разу не видела, чтобы Айзен улыбался, и от осознания этого ей почему-то сделалось грустно. А еще, за все это время, они ни словом не обмолвились друг с другом.       Наступила осень, она вернулась в школу и уже не могла целыми днями просиживать на веранде, однако оставить ежедневные походы к Айзену тоже не могла. Родители исправно следили за оценками дочери и Мике приходилось учиться ночью или на переменах, чтобы после школы выкроить время на каллиграфию. Мужчина неизменно ждал ее на веранде, во всяком случае, ей хотелось так думать, все так же молча наблюдал за ее потугами, никак не отреагировав на изменение времени и продолжительность ее визитов. Курасаки приносила с собой теплый кофе из уличных автоматов, время от времени грея о банку руки, и дивилась, как мужчина может игнорировать погодные изменения. Однако к середине осени, придя после школы, она с ужасом обнаружила, что веранда пуста. Мика немного потопталась на месте, пытаясь высмотреть следы присутствия Айзена, и неожиданно заметила приоткрытые седзе. Разувшись она подошла ближе, робко постучалась и, не дождавшись ответа, прошмыгнула в комнату. Мужчина поднял на нее равнодушный взгляд, но ничего не сказал, вернувшись к своему занятию, Мика расценила это как приглашение, присела напротив, разложила на стол свои инструменты и продолжила пытаться повторить его движения кистью. Так их занятия переместились в дом.       Мика старалась не разглядывать убранство комнаты, однако некоторые вещи не укрылись от ее взгляда. Замеченные еще летом картины оказались рисунками, выполненными тонкой кистью по рисовой бумаге: виды на старый город, какие-то люди, ей даже показалось, что в одном из портретов она узнала Хирако, только выглядел он совсем не так, как она его помнила. Девушка поспешила отвести взгляд, пока Айзен не заметил, чувствуя себя так, будто читает чей-то личный дневник. Больше она на картины не смотрела.       Ей начало казаться, что она наконец-то поняла, как правильно держать кисть и даже научилась повторять определенные линии за мужчиной. Переполненная гордостью Мика не смогла сдержаться и первой нарушила их обет молчания:       — Айзен-сан, я правильно делаю? — голос ее подрагивал, — Айзен-сан?       Мужчина удивленно поднял на нее взгляд, выглядел он так, будто с ним неожиданно заговорил стол. Несколько томительно долгих минут он смотрел сначала на Куросаки, затем на лист бумаги перед ней, после чего свел брови на переносице и сказал недовольно:       — Эта линия никуда не годится. У тебя что, руки деревянные?       Мика была поражена его глубоким хриплым голосом, звук которого она напрочь успела позабыть за эти месяцы, а еще обижена до невозможности:       — Саругаки-сенпай учила меня обращаться с мечом.       — Причем здесь меч? — недоуменно спросил мужчина.       — А разве они не похожи? — в свою очередь удивилась Куросаки, — Движения меча и движения кисти?       Айзен смотрел на нее так холодно, как ни один из учителей до этого, будто она ляпнула настолько несусветную глупость, что в голове не укладывалось, как человек может такое сказать. Мика залилась краской и опустила голову, как ей было неловко перед мужчиной за свои слова. Лучше бы она и дальше молчала.       — Кто тебе это сказал? — с презрительным недоумением спросил он.       — Хирако-сан, — пискнула Мика, не поднимая взгляд.       На какое-то время в комнате повисло молчание, Куросаки чувствовала эмоции сидящего рядом Айзена так четко, что от этого становилось еще более неловко. Грусть, которую испытал мужчина, услышав это имя, волной разлилась по комнате, сменяясь чем-то еще, ей совершенно незнакомым. Все это заняло не больше десяти секунд, после чего мужчина усмехнулся и с сарказмом ответил:       — Не замечал за ним страсти к созиданию.       Девушка набралась смелости и подняла взгляд, не заметив на лице Айзена и следа от той грусти, что витала в воздухе, только ленивое любопытство, она тихо произнесла:       — Он говорил, что много наблюдал за своим лейтенантом, когда тот занимался каллиграфией и пришел к такому выводу.       — Чушь, — ухмыльнулся мужчина, — Хирако-тайчо прекрасно обращался с мечом, но не мог и пары линий провести правильно.       — Он хорошо рисовал, — робко продолжила девушка, — У меня сохранились наброски. Вид из окна, ваше лицо, лес…       — Я-то думал, ты его выдумала, — чуть более резко, чем следовало, с наигранным равнодушием, ответил Айзен, снова возвращаясь к кисти, давай таким образом понять, что разговор ему более не интересен       — Тогда вы тоже, — надулась девочка, ставя жирную кляксу на свой листок. Мика страдальчески взвыла, с отчаяньем глядя на свои руки, чем вызвала очередную презрительную усмешку. Обиженная на уже было собралась уйти и даже потянулась за своей сумкой, однако неожиданный вопрос мужчины застал ее врасплох:       — Покажешь те рисунки? — Айзен сказал это равнодушно, однако от нее не укрылось любопытство, которое исходило от него в этот момент.       — Завтра, — охотно согласилась Мика, а затем добавила, пораженная собственной наглостью — а взамен?       Куросаки была уверена, что после этих слов ее выставят за дверь и больше не пустят за ворота, однако мужчина одарил ее оценивающим взглядом, что-то для себя решая, после чего сказал:       — Ты совершенно неправильно держишь кисть. Расслабь пальцы. Представь, что в руке ничего нет…       Так начались ее уроки каллиграфии.

***

      — Зачем ты хочешь стать шинигами? — спросил как-то Айзен. Было самое начало зимы, они сидели за столом и пили горячий чай, Мика украдкой разминала затекшую руку с сомнениями разглядывая собственные каракули — некоторые линии давались ей с большим трудом, и учитель заставлял отрабатывать их особенно тщательно.       Такие короткие передышки, наполненные тишиной и созерцанием увядания сада, стали для них чем-то обыденным. Иногда они просто сидели, пили чай, Айзен рисовал что-нибудь простым карандашом на плотной бумаге или рисовала сама Мика, давая запястьям отдохнуть в тонких легких движениях — она все никак не могла научиться так же легко держать кисть, и работа с карандашом успокаивала ее. Иногда они разговаривали, совсем как сейчас: Соуске задавал вопрос, и девочка путанно и сбивчиво отвечала, или же он рассказывал что-то, вспоминая, уставший от долгих лет одиночества, в такие моменты Куросаки молчала, боясь испортить момент или как-либо выдать свое присутствие. Истории обычно заканчивались на середине, будто Айзен вспоминал, что не один, и они возвращались к каллиграфии.       Девочка задумалась, ответ на вопрос был очевиден, однако она поняла, что совсем не знает, как объяснить это мужчине.       — Потому что я такой родилась, — наконец ответила Куросаки, пожимая плечами, — И я хочу увидеть Сообщество Душ.       — Для этого можно просто умереть, — усмехнулся Соуске. Он смотрел на девушку с вялым любопытством, от чего та снова растерялась. За все время этого странного общения Мика так и не поняла, как вести себя с Айзеном, как реагировать на те или иные его слова и интонации. Сначала у нее получалось ориентироваться на эмоции, но чем дольше они общались, тем сложнее ей было почувствовать перепады его эмоционального фона.       — Нет, так не пойдет, — Мика нахмурилась, мысли о смерти ей совсем не нравились. Она помолчала еще немного, собираясь с духом, и сказала осторожно — А еще я хочу узнать, что стало с Хирако-саном.       — Это-то тебе зачем? — удивился он.       — Потому что он мой друг, — просто ответила девушка, глядя на учителя. Айзен нахмурился, сказал куда более раздраженно, чем следовало:       — То, что он поиграл с тобой пару раз не делает его твоим другом.       — То, что он не признал вас, не делает его вашим врагом, — парировала Куросаки, не сводя взгляд с мужчины.       — Что?.. — он выглядел растерянным, явно не ожидавшим от нее таких слов, Мика же продолжила, с несвойственной себе злобой, так ее обидели его слова:       — Разве я не права? Мне двенадцать, но я не дура. Вы же постоянно вспоминаете его, как работали, учились под его началом. Рисуете.       — Бред, — отмахнулся от нее Айзен.       — Не врите хотя бы себе, — девочка всплеснула руками, как делала ее мать каждый раз, когда объясняла отцу какие-то очевидные вещи.       — Не думай, что знаешь меня или его, девчонка, — спокойно ответил мужчина, возвращая себе самообладание.       — Вас — нет, но его я помню, — сказала она, поднимаясь из-за стола и собирая свои вещи. Ей хватило сил выйти на улицу, закрыв за собой ворота, и только после этого Мика расплакалась, горько и зло. Эмоции учителя до нее не доносились, и она не знала, что Айзен еще долго сидел на своем месте, бездумно глядя на сад через раздвинутые седзе, совершенно потерянный, и как больно ударили по нему ее слова.       Дома она рассказала матери, не вдаваясь в подробности, что поругалась с другом из-за его упертости и теперь не знает, что делать. Рукия выслушала дочь и, к удивлению девочки, пристыдила ее за резкость и поспешность в выводах. Куросаки всю ночь не могла сомкнуть глаз, думая о словах матери, ворочаясь из стороны в сторону.       Она не считала себя неправой, или сколько-нибудь виноватой, однако слова Рукии больно ранили в сердце и к утру Мика твердо уверилась в необходимости извиниться. Когда она пришла к Айзену, как всегда после уроков, осторожно вошла в дом и села за стол, он ждал ее, как ни в чем не бывало, девушка растерялась, все заготовленные слова вылетели у нее из головы, разбились о непроницаемую стену отчуждения, которая исходила от учителя. Какое-то время они сидели в молчании, пока наконец Мика не решилась и не заговорила, правда совсем не о том, о чем планировала изначально:       — Айзен-сенсей, а вы скучаете по Готею?       — С чего бы? — с недоумением спросил Соуске. Куросаки растерялась, мысленно костеря себя за вопрос. Конечно ему нет нужды скучать по месту и людям, которых он предал, и которые оставили его, глупо было ожидать другого ответа, но она все-таки продолжила:       — У вас там никого не осталось?       — Нет, — тон Айзена давал понять, что разговор окончен, и больше он не ответит, Мика стушевалась, принялась раскладывать на стол свои письменные принадлежности, долго и усердно растирала краску, гнетущее молчание давило на нее, как купол, как чужое реацу, от чего руки подрагивали; никакого реацу она не чувствовала.       — Как вы думаете, что же все-таки случилось с Хирако-саном? — девушка прикусила язык, поняв, что снова спросила не то, но учитель, к ее удивлению, никак не отреагировал на эти слова, лишь повел плечами, а потом, когда она уж было решила, что он проигнорирует этот вопрос, спросил спокойно:       — А с чего ты взяла, что с ним что-то случилось?       Мика улыбнулась этой маленькой победе, однако быстро стушевалась — воспоминания о Шинджи давались ей тяжело, застаревшая боль от потери кольнула под сердцем, так что ответила она с нескрываемой грустью:       — Он приходил ко мне каждый вечер, рисовал со мной, рассказывал сказки. А потом перестал. И никто мне не говорил, что произошло. И…я больше не чувствовала его.       — Значит действительно умер, — с деланным равнодушием ответил Айзен.       — Не говорите так! — Мика даже подскочила со своего места, от чего листы рисовой бумаги разлетелись в стороны. Она тут же принялась их собирать, смущенная собственной вспышкой, сказала уже более спокойно, — Разве вы за него не волнуетесь?       — С чего бы мне? — усмехнулся мужчина, не отрываясь от своего занятия.       — Он за вас волновался, — буркнула Куросаки, аккуратно возвращая на стол упавшую кисть.       — Что? — рука мужчины дрогнула, от чего линия, которую он проводил смазалась, испортила лист. Соуске поднял на Мику взгляд, полный удивления пополам с недоверием, она снова четко ощутила его эмоции: печаль, обиду, неверие.       — Говорил, что вы тут совсем один и без сил, — она растерялась, насколько сильными и всепоглощающими были его эмоции, сколько всего ей еще непонятного, таилось сейчас во взгляде, устремленном на нее, — Когда он оказался в мире живых, у него были Саругаки-семпай, и Хачи и Лав и другие, а вы совсем один. Говорил, что не представляет, каково вам.       Айзен одернул себя, отвел взгляд, поправляя очки, невидяще посмотрел на лист перед собой, будто оценивал масштаб трагедии; от нее не укрылись перепады в его настроении: на смену печали пришла злость, правда на кого так злился учитель, Куросаки понять не могла.       — Лучше, чем в Мугене, — помолчав, ответил он, поднимаясь со своего места, тем самым давая понять, что урок окончен. Мика смотрела на его прямую спину, и то, как он уходит, закрывая за собой седзе. В повисшей тишине было слышно, как стучит по крыше дождь. Девушка собрала свои вещи, немного помялась на месте, но учитель не вернулся. Она не чувствовала его присутствие, однако с порога обернулась, посмотрела на дверь, за которой скрылся мужчина и тихо произнесла, прежде чем уйти:       — Он надеялся на это.       Куросаки поражало, как мастерски ее учитель умел делать вид, что ничего не произошло: когда она вернулась на следующий день, он, как ни в чем не бывало, ждал ее на своем месте, будто забыл о давешнем разговоре; Мика даже испугалась — а вдруг и правда забыл, но быстро поняла, что ему так проще: жить сегодняшнем днем, здесь и сейчас, не оглядываясь на события вчерашнего дня. Слишком много их было, этих событий, на которые не хотелось оглядываться, слишком больно было о них вспоминать.       Дни сменялись днями, выпал первый снег, второй, Мике казалось, что она всю жизнь провела за этим низким столом, заваленным бумагами, бесконечно растирая чернила и повторяя одни и те же движения, потому, когда учитель взял очередной лист с ее каракулями и, оценивающе его оглядев, похвалил работу, девочку была невероятно удивлена:       — Всего два месяца, а ты уже смогла написать свое имя, — сказал он с усмешкой, которую, при должном старании, можно было расценить, как искреннюю улыбку.       — Не смейтесь, это действительно сложно, — нахмурилась Мика, забирая лист из его рук и аккуратно укладывая его в папку с теми работами, которые она сама считала достойными. Айзен отстраненно наблюдал за ней, девушка даже подумала, что он опять провалился в свои мысли и теперь весь день из него слова не вытянешь, когда он неожиданно стряхнул оцепенение и спокойно сказал, глядя ей в глаза:       — Хорошо. Бери меч.       — Что? — растерялась Куросаки, никак не ожидавшая этих слов. Она уставилась на учителя с непониманием, однако он никак не отреагировал на ее смятение.       — На стене у тебя за спиной, — так же ровно сказал он, Мика нерешительно обернулась, будто проверяя его слова, хотя и так прекрасно знала, что на одной из стен, пустой от картин, действительно висело несколько простых деревянных мячей для тренировок. Она никогда не видела, чтобы учитель касался хоть одного из них, и искренне не понимала, зачем они здесь, но, тем не менее, никогда не узнавала его об этом.       — Вы все-таки решили? — осторожно спросила она, снова переводя взгляд на Айзена.       — Ты будешь у меня в долгу, Мика-кун. — голос его наполнился сталью, так, что у нее мурашки побежали по спине, — и тебе не понравится этот долг.       Все еще не веря его словам она подошла к стене и осторожно сняла один из мечей. Его гладкая рукоять удобно легла в руку, хотя она давно забросила тренировки с Саругаки-семпай и долгое время не практиковалась.       — Посмотрим, — девочка обернулась на Соуске и самоуверенно вскинула голову, — Я готова, Айзен-сенсей.       — Посмотрим, — усмехнулся мужчина, подходя к ней и снимая меч со стены. Мика завороженно смотрела, как он проводит деревянным лезвием перед собой, и осознала, что, впервые, за все время их знакомства испытывает настоящий, ни с чем не сравнимый страх.       Они вышли на широкую веранду за домом, холодные доски больно кололи ноги в тонких носках, но Куросаки запретила себе привередничать, слишком взволнованная предстоящим боем, она отступила, приняла боевую стойку и с вызовом посмотрела на учителя. Тот не торопясь прошел по деревянному настилу, будто совсем не замечая холода, встал напротив, бросил короткий быстрый взгляд на девушку, а затем кивнул в знак готовности. Мика сорвалась с места со всей доступной ей скоростью, она неплохо управлялась с клинком раньше, и потому была удивлена, когда Айзен, до этого стоявший неподвижно, на секунду исчез из поля ее зрения, в следующе мгновение оказавшись за спиной. Куросаки пораженно замерла на месте, растерянно глядя на свои пустые руки, в которых только что был меч; теперь же он лежал на краю настила, а руки гудели так, будто она долго несла что-то тяжелое. Она подхватила меч и попробовала повторить свою атаку, но в этот раз мужчина даже не сдвинулся с места, вернее, так ей оказалось, однако клинок снова оказала выбит из рук. После четвертой или пятой попытки Мика обессилено рухнула на колени, и, с трудом сдерживая слезы обиды, с ненавистью посмотрела на валяющийся рядом меч.       — Не понимаю, чему тебя там Саругаки учила, — Соуске посмотрел на нее с презрением, все в его поведении, манере держать себя и интонациях переменилось до неузнаваемости, так, что девочка чувствовала себя неуютно рядом с учителем. Потому ей было только хуже от его слов, — Это отвратительно.       — Простите, сенсей, — пробормотала Куросаки, не смея поднять на него глаз. Ей было стыдно за собственную никчёмность и самонадеянность. Девушке всегда казалось, что она прекрасно владеет своим телом, однако то, как двигался он, без капли реацу, каких-либо сверхспособностей, заставляло ее чувствовать себя жалкой.       — Встань, — в голосе мужчины звенел метал, — и не смей рыдать. Подними меч. Выпустить из рук меч — значит умереть, запомни это.       — Да, сенсей, — послушно пролепетала Мика, вытирая рукавом слезы и с трудом поднимаясь с колен.       — Хорошо. Значит начнем с начала.       В тот вечер она еле добралась до дома, уставшее тело едва слушалось, хотя после ее позора они отрабатывали только простейшую боевую стойку. Все тренировки с Саругаки-семпай и занятия в школьном клубе теперь казались Мике смехотворными, как и ее надежды стать шинигами. На что она вообще надеялась, прося Айзена обучить себя? С такими способностями у нее уйдет вся жизнь на то, чтобы просто заметить, как он выбивает меч, проще действительно умереть, чем рассчитывать, что при жизни из нее получится что-то путное.       — Мика? — мать ждала ее на пороге, с тревогой смотря на дочь, — Что-то случилось?       Девушка съежилась под ее взглядом и снова попыталась не расплакаться.       — Ничего, — она шмыгнула носом, — в клубе новый боец. Он сильнее всех, кого я до этого встречала.       — И ты расстроилась? — с пониманием кивнула Рукия, — В занятиях с мечем постоянно будет появляться противник, сильнее тебя. Но только так ты сможешь научиться чему-то новому и продвинуться вперед.       Куросаки потрясенно уставилась на мать. Та никогда не одобряла ее тренировок, и даже поссорилась с отцом, когда тот впервые отвел дочь к Саругаки и попросил обучить. Теперь же она стояла здесь, такая сильная и недоступная, отказавшаяся от всех перспектив в Сообществе душ ради спокойной семейной жизни, и подбадривала ее. Мика не выдержала и все-таки расплакалась, бросаясь на шею матери. Мышцы резало болью от каждого резкого движения, но это было не важно, важны были только поддержка и любовь, которые давала ей обычно холодная Рукия. Это определенно стоило всей боли и унижения, испытанных за минувший день.