Глава 39 Сон

Джон Сноу шагал по холодному, пустынному двору Винтерфелла. Луна висела над башнями, глядя безучастно, как старый бог, что давно устал слушать молитвы смертных. Ветер свистел сквозь бойницы и узкие окна, пробираясь внутрь древних стен, будто бы сам замок дышал — и это дыхание было старым, утомлённым. Скорбь прошлого впиталась в камень. Джон чувствовал это с каждым шагом. И вдруг — Под ночным небом раздался рев. Далёкий, но могучий. Звук, от которого дрогнуло всё внутри. Дракон. Рёв ударил в грудь, как молот. Он пробудил в Джоне тоску — тяжёлую, как цепь. Воспоминание, горькое и пылающее, возникло само собой: серебряные волосы, фиолетовые глаза… кровь на руках. Его руках. Он остановился. Ветер развевал его чёрный плащ, и из темноты вышел человек. Высокий, плечистый, с лицом выточенным из льда и камня. — Кто ты? — голос Джона дрогнул, едва слышно, как треск инея под ногами. — Я тень, которая вернула тебя, — произнёс человек. Его голос был тих, но внутри него было что-то древнее. — Во сне я изменил облик, ведь сны — место, где истина и иллюзия переплетаются. Джон хотел что-то сказать, но тень говорила дальше, без пауз, словно знала, что слова Джона ничего не изменят. — Она уже рядом, Джон. Скоро ты воссоединишься с ней. Дейенерис. Имя не было произнесено, но память сама нашла его. Её глаза. Её голос. Её дыхание. Её смерть. Рука дрогнула — будто вновь держала кинжал. — Это сон, — сказала тень, — Иди. В обеденный зал. — Твоя семья ждёт. Семья. Джон двинулся прочь. Снег хрустел под сапогами. Он вошёл внутрь. Двери скрипнули. И в тот миг, как они начали закрываться… Тень протянула руку. Замерзшая земля затрещала, и из трещин пополз черный дым. Он клубился, сгущался, принимая форму человека: сначала скелет, обернутый жилами, затем плоть, облаченная в доспехи. Тень создал человека из своей памяти. Моложе. Стремительнее. В его осанке было нетерпение, в голосе — холодная решимость. — Тебе нужно научить его сражаться, — сказал Тень. — Зачем ждать? Почему не начать сейчас? Тень повернулся к нему. — Если он забудет, ради чего он сражается — он не выдержит, — произнес он с печальной ясностью. — Он должен помнить. Семью. Потери. Любовь. — Он уже терял всё, и он хорошо это помнит — возразил мужчина. — Что ещё ему нужно помнить? — Надежду. — Голос Тени стал твёрже. — Если он будет сражаться во сне и наяву, его дух истончится, как нить. Даже меч из валирийской стали ломается, если сражаться им без передышки. Ему нужен отдых. И причина продолжать борьбу. Если он сейчас встретит Дейенерис, ему будет проще сдержать свои эмоции при встрече в реальности. Будет странно если он, незнакомый человек, вдруг обнимет её. Они оба замолчали. Только ветер шумел, как забытая песня старой няни. Где-то за стенами, в глубине сна, Джон шёл к обеденному залу. Джон стоял перед дверью. Рука, закованная в чёрную перчатку, дрожала, будто сомневаясь: тянуть ли за железное кольцо, или отступить в темноту. За дверью он услышал знакомый голос. Таким живым, каким он его не слышал с тех пор, как кровь окрасила снег перед Железным Троном. Он толкнул дверь. Снаружи Винтерфелл стонал под натиском зимы. Ветер рвал ночь на клочья, вонзая ледяные когти в щели между камнями, завывая в зубцах стен, словно волчьи души, не обретшие покоя. Но внутри — тишина. Тёплая, почти священная. Обеденный зал жил своей жизнью. Пламя трещало в очаге, его свет полз по гобеленам, выцветшим, но не потерявшим гордость — на них волки скалили зубы, сражались с оленьими рогами, глядели в ночь стеклянными глазами. Джон замер на пороге. Он держался за косяк, будто боялся упасть — или проснуться. Под пальцами — шероховатость древесины, тёплой, словно сердце, и старой, как сама кровь Старков. Перед ним — его семья. Эддард Старк сидел во главе стола. Не таким он был в снах и статуях. Этот Нед был проще: суровое лицо, борода с проседью, глаза — тёмные, спокойные. Он медленно, почти с благоговением, разрезал оленину: нож скользил, кость скрипела, и рубиновые капли сока стекали на дощечку, как кровь, пролитая за честь. Он не поднял взгляда — будто знал, что Джон здесь, и ждал, когда тот сам осмелится подойти. Робб смеялся, его рыжевато-каштановые волосы сияли в пламени, а голос звенел, как в дни, когда они боролись в снегу. Бран сидел неподвижно, глаза внимательные, глубокие, словно он смотрел сквозь всё, даже сквозь время сосредоточились на оленине. Санса, прямая, как свеча, перебирала пальцами вышивку на салфетке. Арья корчила рожи Риккону, который с набитым ртом смеялся и стучал по столу. Кэйтилин Старк сидела напротив Неда. Она не говорила, только смотрела на Джона, и её взгляд был чист, как родниковая вода, в нём не было и тени обиды. И рядом с Эддардом — сидела она. Дейнерис. В платье из серебристой парчи, где мелькали крошечные драконы, будто вышитые языками пламени. Волосы — распущенные и заплетённые, как у валирийских королей, блестели при каждом движении. Она подняла кубок. Свет очага заскользил по его ободу, и рукав её платья сполз, открывая запястье — тонкое, бледное, как первый иней. Она посмотрела на Джона. Фиолетовые глаза не горели — они сияли мягко, как небо в тусклый предвечерний час. Грусть и прощение, тень улыбки, и невыносимая нежность. — Ты опоздал, — сказала она. Голос её был ровным, почти без укора. Джон сделал шаг вперёд. Он чувствовал, как под ногами шуршит шкура, лежащая на каменном полу. Тишина в зале стала плотной, как снег перед бурей. Его дыхание вырывалось белыми клубами — даже здесь, в тепле, он не мог согреться. Джон шагнул вперёд. Сапоги глухо стучали по каменным плитам, прикрытым тёмными медвежьими шкурами, натёртыми до блеска, как древний мрамор. В зале было тепло, но в его груди всё ещё плескался северный холод. Он протянул руку, чтобы снять меч. Но у бедра висел лишь кинжал в простых кожаных ножнах, грубая вещь без родословной. Он опустился на скамью. Древесина под ним скрипнула, как старый друг, узнавший знакомый вес. Плечо Дейенерис коснулось его плеча. Перед ним стояла глиняная миска, пар поднимался над рагу — тушёная баранина, лук, морковь, и густой тёмный соус, пахнущий чесноком и перцем. Рядом — кусок ржаного хлеба, ещё тёплый, с хрустящей, потрескавшейся корочкой. Он взял его, обмакнул в соус, и крошки, как пепел сгоревших лет, осыпались на стол. — Прости, — пробормотал он, и сок, солоноватый, чуть сладковатый, стекал по подбородку, оставляя липкую дорожку на щетине. Дейенерис, не скрывая ласковой усмешки, протянула ему льняную салфетку, вышитую по краям: с одной стороны — голова дракона, с другой — профиль лютоволка, как будто две судьбы переплелись в одном узоре. И тогда за его спиной раздался звон металла, который напомнил ему шум доспехов рыцарей. В зал вошёл высокий мужчина. Свет от очага пробежал по его доспехам, черным, как пепел, с чеканкой в виде пламени — красным, будто свежее клеймо. Его длинные волосы были собраны в хвост. Лицо тонкое, почти скорбное, как у человека, несущего память слишком многих битв. Он шёл легко, бесшумно, словно был не плотью, а отголоском древнего пламени. А за ним, как отражение воды, двигалась женщина. Тёмно-каштановые волосы, перевязанные лентой цвета морской волны, чуть трепетали при каждом её шаге. Простое платье — не наряд принцессы, а одежда северной девушки. У ворота — вышитые снежинки, белыми нитями, будто иней на стекле. Щёки пылали, как у девочки, только что вернувшейся из леса, где бегала босиком по снегу. Глаза её сияли — как у тех, кто знает секрет и жаждет им поделиться. — Сынок, — сказала она. Лианна коснулась его щеки, и пальцы её были шершавыми — не от роскоши, а от жизни: от тетивы лука, от пряжи, от зимних ветров. — Помнишь, как ты прятался в кузнице, когда Родрик хотел учить тебя щитом работать? Ты тогда весь вымазался в саже, как маленький демон. Джон не помнил этого. Он не мог помнить. И всё же… её голос пронзал его. Он ничего не ответил — грудь сдавило, и слова застряли где-то глубоко, среди обломков воли. Он просто кивнул, губы дрогнули. Его рука, в которой ещё недавно был хлеб, теперь сжимала край скамьи так сильно, что побелели костяшки. Лианна наклонилась и взяла его руку в свою. — Посмотри, кого мы привели, — сказал Рейгар, и в его голосе звучала сдержанная теплота. Он шагнул в сторону, и подбитый алой тканью плащ взвился, словно крыло дракона, захваченное внезапным порывом сквозняка. Из складок густой материи выскользнул мальчик — совсем еще малыш, не старше трёх лет. Его волосы были чёрны, как ночная буря над Драконьим Камнем, завивались в мягкие кудри, а глаза... Глаза сияли фиолетом, редким, как летняя заря в Вестеросе — взгляд, полный и древней крови. Он весь был измазан сажей, особенно щёки и подбородок, будто только что выбрался из пепелища. В руке он сжимал деревянного дракона — игрушка, простая, но сделанная с любовью. Крыло дракона было отломано и небрежно приклеено обратно смолой, теперь засохшей и потемневшей, как шрам. — Эйнис, — сказала Дейнерис, поднимаясь с места. Шёлк её платья прошелестел, как листья умирающего леса, а на лице мелькнула нежность, редкая, уязвимая. Мальчик потянулся к ней, ручки его дрожали от волнения. Дейнерис опустилась на колени и, доставая вышитый платок, начала аккуратно вытирать сажу с его лица. Её пальцы дрожали едва заметно. Мальчик сначала поддался, потом прижался лбом к её плечу, а затем, обернувшись, взглянул на Джона. Взгляд — прямой, изучающий, почти судящий. В нём было и детское смущение, и страх быть отчитанным, и какое-то странное ожидание. Он ждал действий от Джона. — Что случилось? — спросила Дейнерис, мягко, но с ноткой тревоги. — Мы играли в прятки, — раздался голос Лианны. Она стояла, прижав руки к бокам, и едва заметно улыбалась. — Он спрятался в камине. — В камине? — прошептала Дейнерис, вновь обратившись к мальчику, у которого на виске ещё блестела копоть. — Почему быть матерью так трудно? Ответа не потребовалось — вместо него раздался смех. Глубокий, раскатистый, отеческий. — Он весь в бабушку, — сказал Эддард, откидываясь в кресле. В его голосе было столько доброй памяти, что стены Винтерфелла, казалось, дрогнули от отголосков прошлого. — Ты бы знала, сколько Лианна доставляла хлопот. Наша мать поседела в тридцать пять. Всё пыталась посадить её на подушку и надеть на неё платье. А она каждый раз взбиралась на лошадь и мчалась в лес. С этими словами Рейгар, стоявший рядом, начал приглушённо смеяться. Смех его был тише, почти в себе, но Лианна услышала. Конечно услышала. Она вскинула голову. — Я вызываю тебя на дуэль! — воскликнула она, сузив глаза. — Я сдаюсь, миледи. Без единого удара. — Рейгар поднял руки, будто сдавался перед судьёй. В его глазах плясала искра — давно забытая, почти мальчишеская. — А почему ты вообще в доспехах? — вмешался Эддард, приподняв бровь. — Кто идёт в гости в латах? Рейгар, казалось, обрадовался возможности объясниться: — В прошлый раз, когда я у вас гостил, я оставил свои доспехи. Пришлось возвращаться за ними. Так что в этот раз решил не рисковать. Он выпрямился с почти королевской гордостью. — Через месяц турнир. Я буду участвовать. — Ты пробыл у нас два месяца, пока помогал с охотой на медведей. — Эддард покачал головой. — Неудивительно, что что-то забыл. Но скажи, не слишком ли часто ты покидаешь столицу? — У короны столько советников, что король почти не нужен, — с усмешкой ответил Рейгар. Его тон был лёгким, но за словами чувствовалась усталость. — Как безответственно, — бросила Лианна, не отводя взгляда. Рейгар сделал вид, что вздохнул. — Нед, если тебе это не по душе, я могу забрать сестру и сына в столицу. Эддард сурово взглянул на него, но в глазах его была не угроза, а ясная, твёрдая привязанность. — Они — и моя семья тоже. Если хотят жить здесь, пусть живут. На Севере для них всегда найдётся место. Холод пробирал до костей, но когда Джон протянул руку, его пальцы, обветренные северными ветрами и натертые грубой рукоятью меча, коснулись шелковистых кудрей мальчика — и дрожь отступила. Волосы у Эйниса были тёмные, как вороново крыло, мягкие, как мех новорождённого волчонка. Ребёнок с доверчивостью, присущей лишь самым малым, потянулся к Джону, и деревянный дракон выпал из его руки. Игрушка ударилась о каменные плиты пола с глухим звуком, словно сердце, пропустившее удар. Дейнерис рассмеялась — её смех был лёгким, прозрачным, как звон хрустальных колокольчиков, развешанных в летний саду, давно унесённом временем. — Возьми его, — сказала она, и глаза её, фиолетовые, как небо перед грозой, заглянули в Джона. Она подала мальчика, и тот, словно уже давно знал его, уткнулся в грудь Джона, цепляясь за мех плаща, будто за доспех от всех бед и страхов. Его крошечные пальцы сжались, как корни, ищущие почву. Джон крепче обнял его, чувствуя, как тёплое дыхание касается его шеи. Он опустил голову, глядя в эти глаза. — Ты будешь учить его сражаться? — раздался голос Лианны, звонкий, как лезвие меча, выскальзывающее из ножен. Она сидела, запрокинув голову, наливая вино цвета крови в серебряный кубок, украшенный гравировкой в виде лютоволка. Её взгляд сверкал, насмешливо и испытующе, как у той, кто с детства привык бросать вызов судьбе. — Или оставишь это Рейгару? В ответ Рейгар не проронил ни слова. Он лишь вынул из-за пояса арфу, изогнутую и тёмную, с грифом, выточенным в виде драконьей головы, чешуйчатой и грозной. Его длинные пальцы коснулись струн, и первая мелодия разлилась по залу — печальная, как прощание, и прекрасная, как рассвет над Винтерфеллом. Звук скользил меж теней, прячась под сводами, как дым под балками. Лианна тихо подхватила напев. — Он научится держать меч, — сказал наконец Эддард, спокойно, как всегда. Он отломил кусок твёрдого сыра с голубой плесенью и положил его на свою деревянную тарелку. — Но сперва — слушать. Потому что битва начинается задолго до того, как обнажён клинок. Дейнерис осторожно подняла игрушечного дракона. Крыло, грубо приклеенное смолой, дрожало в её руке. Она вложила фигурку в ладонь Эйниса. — Смотри, папа, Дрого летит! — прошептал мальчик, с восторгом поднимая дракона в воздух, и в этом движении было больше жизни, чем во многих парадах королей. Имя, от которого у Джона когда-то сжималось сердце, прозвучало в зале как невинная детская игра. Но в его памяти всплыли совсем иные картины: глаза, полные ярости и силы, тяжелые шаги, отзвук взмаха крыльев и могучий рев. Имя, как пепел, осело на его языке, но он не произнёс его — не хотел разрушать этот миг. Дейнерис, чьё платье отливало жемчугом в свете пламени, положила ладонь на его локоть — мягко, но с уверенностью, как будто хотела напомнить: ты здесь, с нами. — Расскажи ему, как мы пересекли море, — её голос был тих, почти неуловим, и всё же в нём звучала просьба. Джон молча коснулся её лица. Его пальцы провели по коже, такой тёплой, такой живой, будто он всё ещё не верил, что может снова её касаться. Он шепнул: — Позже. Эйнис тем временем лез к нему на колени, как котёнок к матери. Пятки мальчика упирались Джону в живот, и он невольно усмехнулся от этого невинного вторжения. Маленькая ладонь обхватила его палец — сначала неуверенно, потом крепче. Мальчик водил пальцем по шершавым мозолям, по изломам шрамов, как будто читал карту далёких битв, прошедших сражений, потерь, о которых никто не рассказывал в голос. Рядом продолжал играть Рейгар. Его пальцы пробежались по струнам, и из-под них вылилась старая валирийская мелодия — неторопливая, почти печальная, как шёпот ветра в руинах великого города. И вдруг, неожиданно для всех, Эддард Старк подхватил её своим грубым, шероховатым басом. Он не попадал в ноты. В зале на мгновение стихли шаги прошлого, уступив место песне, спетой в кругу семьи. Лианна, не теряя иронии, подняла кубок, её губы скривились в улыбке, а глаза — те самые, в которых всегда жила буря, — блеснули живостью. Она подмигнула Джону, будто говоря: смотри, даже у мёртвых бывает праздник. Дейнерис, склонившись над их сыном, начала тихо напевать. Слова были на высоком валирийском — языке мёртвых империй и живых проклятий, языке, который мог быть колыбельной, заклятьем и клятвой. Её голос был мягким. Когда Эйнис, утомлённый, уронил голову Джону на плечо и вздохнул во сне, словно маленький зверёк, находящий тепло в логове, Дейнерис наклонилась к нему и коснулась губами его виска. Её дыхание было теплее очага, её слова — прямыми и простыми. — Ты счастлив? Она не ждала ответа сразу. В её глазах не было наивности. Она знала, что счастье Джона — это не песня, не пир, не мир. Но в этот момент она хотела знать, что он чувствует сейчас, пока их сын дышит ровно, пока за окнами воет ветер, но внутри — покой. — Очень, — произнёс Джон, и его голос был тише дыхания, едва уловим, словно шёпот пламени в очаге. Он склонился вперёд, и их губы встретились. Прикосновение было сначала осторожным, как у путника, вступающего в неизведанный лес, но затем в нём появилась жажда — не плотская, а почти молитвенная. Дейенерис не отпрянула. Напротив, её пальцы легли на его щёку, а глаза закрылись, как будто этот миг был долгожданным сном. Тепло от огня, смех, шум посуды и аромат жареной дичи — всё это отступило на второй план. Весь мир сузился до одного — до губ, до дыхания, до лёгкого дрожания её ресниц. Даже пламя в очаге будто затихло, прислушиваясь. Но мир, как всегда, напомнил о себе. — Робб, тебе тоже пора жениться, — сказала Кейтилин Старк, и в её голосе звучало не столько требование, сколько мягкое напоминание, обёрнутое в материнскую заботу. Робб, сидящий рядом, поперхнулся глотком глинтвейна и чуть не уронил кубок. Арья, не дожидаясь, когда мать переведёт взгляд на неё, мгновенно скользнула под стол, как лесная кошка. Там, в полумраке, она свернулась клубком, затаив дыхание, надеясь, что никто не вытащит её на свет. — Она у тебя быстрая, Кейтилин, — с усмешкой сказал Эддард, глядя, как под столом мелькнула тень. — Слишком быстрая для разговоров о свадьбе. Не сегодня. Он повернул голову к Джону и Дейенерис, глаза его блестели от огня. ******************************************* И Джон проснулся. Огонь исчез. Вместо тёплого зала — полог чёрной палатки. Вместо серебряных кос и фиолетовых глаз — серая ткань неба, протянувшаяся над ним, без звёзд. Ветер выл в ветвях сосен, срывая с них капли застывшей росы. Воздух был тяжёлым от сырости и близости битвы. Рядом сидел Роббет Гловер, закутанный в плащ. Его борода была покрыта инеем, а глаза смотрели вдаль, туда, где мрачной громадой высился Торрхенов удел. — Всё уже внутри, — сказал он негромко, не глядя на Джона. — Твоя группа последняя. Ждём только тебя. Джон молча сел, обхватив колени руками. Сон был ещё рядом, тянул за собой, словно тёплая рука, что не хотела отпускать. Но тепло уходило, оставляя лишь пустоту. То была лишь тень… мимолётная иллюзия. Он вдохнул глубоко, позволяя холоду пробудить в нём волю. К палатке подошёл Тер. — Лорд Сноу, — сказал он, склонив голову, — я готов вас провести. Проход ждёт. Джон кивнул. Он встал, стряхнул остатки сна, как снег с плеч, и натянул перчатки. Он был снова в Вестеросе — не в снах, а в суровой, холодной реальности. И впереди была битва.