Глава 40 Битва за Торрхенов Удел

Осадный лагерь у Торрхенового Удела пах снегом, дымом и гниющими бинтами. Воздух был тяжелым, словно сам Север сдерживал дыхание в ожидании кровавой развязки. Сквозь тусклое небо пробивались редкие лучи зимнего солнца, лишь на мгновение озаряя мертвенно-белый пейзаж. Джон Сноу стоял под кожаным навесом, грубо натянутым между двумя мачтами. Он наблюдал, как снег ложился у палаток, образуя серые, взбитые следы у сапог солдат, патрулирующих лагерь. Их лица были утомлены, руки — закоченели от холода, но каждый держал оружие с привычной тяжестью, как держат воспоминания о погибших товарищах. Рядом стоял Роббет Гловер, сложив руки на груди. Его темный плащ был пропитан потом и пропах лошадьми, кожей и гарью — следы тренировки с новичками. Гловер был угрюм, как и всегда, но взгляд его сейчас был особенно мрачен. — Ты с ума сошел, — пробурчал он, бросая взгляд на карту, пришпиленную к грубо сбитому столу гвоздями. На ней Торрхенов Удел был обведен кроваво-красной чертой, словно уже залитый кровью. — Железнорожденные давно в замке. Они, как крысы, уже обнюхали каждый камень, укрепили всё, что можно укрепить. У нас там и так в два раза больше людей, зачем же тебе туда идти? — Я оставлю командование тебе, — Джон провел пальцем по изломанной линии укреплений. Его голос был ровным, но в глазах тлел огонь, холодный и решительный. — Ты знаешь этих людей. Они будут тебя слушать. Они уважают имя Гловеров. Роббет фыркнул, дернув плечом и поправив пояс, на котором висели два ножа. — Им всё равно, как тебя зовут. Главное — звание и уважение. Уважения от них ты уже получил. Снег усилился, кружась в воздухе, как пепел. Джон поднял капюшон своего мехового плаща, скрывая лицо в тени. Голос его стал едва слышен под завыванием ветра: — Если я не вернусь к рассвету — штурмуй замок. Железнорожденные будут слишком заняты мной, чтобы заметить твои лестницы. Он не обернулся. Лишь шагнул прочь, прочь от навеса, от тепла, от голосов, вглубь белого, колючего мрака. Снег хрустел под ногами, как кости. И у входа в лагерь он подошел к Теру — строителю из Удела. ********************************************************* Ночь укутала их в густой саван тишины, словно и сама боялась вспугнуть их врагов. Снег падал неторопливо, лениво кружась в воздухе и ложась на плечи, капюшоны, рукояти мечей, как благословение старых богов. Под ногами бойцов снег хрустел лишь едва слышно, но даже этот звук казался слишком громким в окружении ледяной ночи. Тер шагал вперед, он был уверен в каждом своем шаге. Его левая нога слегка отставала, прихрамывала, но движения были беззвучны, точно выверенные. Когда он поднял руку, показывая остановку, все десять бойцов замерли в темноте, словно статуи, лишь их дыхание клубилось в воздухе белым паром. — Здесь, — пробормотал Тер, опуская руку. Перед ними раскинулась гладь озера, черная, как обсидиан, только лунный свет играл на её поверхности, отражая высокую стену. — Проход очень старый. Но Железнорожденные… — Он скривил губы и плюнул в снег. — Они о нём не знают. Джон шагнул ближе. Его глаза сузились.— Как глубоко? Тер не сразу ответил. Вместо слов он достал верёвку с узлами, медленно разматывая её, каждый узел был словно ответ Джону. — На дно, — сказал он, обматывая веревку вокруг талии. — Потом вдоль стены. Полтора метра — там арка. За ней — туннель. Воздуха хватит. Если не паниковать. Солдаты молчали. Один — юнец, у которого лицо еще не забыло детские черты — сглотнул, горло у него дернулось, как у птенца. Он хотел что-то спросить, но слова не вышли. — Я уже сделал это тридцать восемь раз за последние четыре дня, — тихо бросил Тер, как будто кузнец говорил о своей будничной работе. — И до сих пор дышу. Значит, и вы сможете. Не дожидаясь больше вопросов, он шагнул в озеро и исчез под водой — как будто она поглотила его. Короткое бурление, и осталась только дрожащая гладь. Джон затянул ремень на поясе, бросил короткий взгляд на бойцов и нырнул. Вода обожгла, как клинок. Она стиснула грудь ледяным обручем, пробралась под кожу. Джон плыл вдоль стены, вслепую, ощущая неровности камня. Пальцы нащупали выемку — и он, не раздумывая, протиснулся внутрь, в темноту. Под водой арка была широкой, обросшая водорослями и тиной. Потом вдруг — воздух. Он вынырнул в воздушном кармане, глубоко втянул в себя дыхание, и вслед за ним один за другим появились другие — кашляя, задыхаясь, живые. — Семь адских пекел… — прошептал кто-то сзади. Тер уже стоял на камне, факел в руке. Смола загорелась с треском, пламя дрогнуло, осветив пространство вокруг. Перед ними простирался коридор — сырые каменные стены, паутина, нити плесени, крысиные кости, истлевшие тряпки. Воздух был спертый, с примесью влаги и плесени, но он был теплым по сравнению с водой озера. — Это дренаж, — сказал Тер, провёл рукой по стене, счищая влажный мох. — Старый. Заброшенный. Но он ведёт в проулок, что у восточной стены. Этот проулок знают только строители и правители замка. Люди туда не ходят. Там всегда темно. Джон вытащил из-за пояса кинжал. Его лезвие, отполированное до тусклого серебра, отразило отблески пламени.— Веди. Они шли молча, пригнувшись. Вода капала с их мокрой одежды, капли падали на камень с тяжёлым звуком, словно время отсчитывало шаги в темноте. Запах сырости и древности казался почти осязаемым. Спустя некоторое время Тер оглянулся, лицо его было напряжено, как у человека, прислушивающегося к песне подземелья. — Почти пришли, — сказал он, и голос его стал еле слышным. — Ещё немного. Тер толкнул дверь, скрытую за занавесью. Петли скрипнули, будто жалуясь на забытость, и перед ними открылся узкий проулок, заваленный бочками с солониной, каждая источала запах соли, прогорклого сала и времени. Воздух здесь стоял, как в подвале древнего замка, сырой и застоявшийся, но в его толще чувствовалась тишина — плотная, как масло, тревожная, как предчувствие беды. Над их головами висел массивный железный щит, поеденный ржавчиной, исписанный коррозией и следами прошлого — старый герб, едва различимые под слоями окиси, словно эхо былых сражений. Цепь, вмурованная в каменную кладку стены, рвалась вверх, натянутая, как жилы у умирающего. Один рывок — и проход будет закрыт наглухо, как гробовая крышка. — Умно, — пробормотал Джон, всматриваясь в устройство. — Если что, отступим сюда. — Если будет нужно, — хмыкнул Тер, указав на ещё одну дверь — низкую, с кованой ручкой в виде волчьей пасти. — Сюда. Они вошли, и тепло ударило в лицо Джону. Помещение было широким и тёмным, словно чрево старого корабля. Пол скрипел под сапогами, стены были увешаны обрывками брезента и пустыми крючьями. На месте, где когда-то стояли ящики, теперь горел камин — пламя пожирало доски с выцветшими метками. Кто-то развёл костёр из старых ящиков, и теперь над огнём тянулась натянутая верёвка, на которой сушились мокрые плащи. У огня, полукругом, сидели два десятка солдат. Их лица были уставшими, промокшие сапоги парили, а руки, протянутые к пламени, дрожали от остаточного холода. Но как только Джон вошёл, все вскочили, сапоги застучали, и в воздухе повисла сухая тишина уважения. — Лорд Сноу! — выступил вперёд коренастый мужчина с лицом, исписанным оспинами, как карта шрамов. Его голос звучал хрипло, но с оттенком почтения. — Мы… не ожидали, что вы придёте сами. Джон ничего не сказал, просто стянул промокшую одежду, которая прилипла к телу, как вторая кожа. Он взял сухую ткань, вытер волосы, длинные, спутанные, пахнущие дымом и потом. — Где Ларенс? — спросил он, оглядев солдат. Его голос был спокоен, но под ним пряталась сталь. — Он должен был встретить нас здесь. В ответ — лишь взгляды. Кто-то кашлянул, кто-то потупил взор. Тогда, наконец, подал голос юноша, обмотанный в несколько плащей, с лицом розовым от жара огня. — Ларенс… взял десятерых и ушёл через подвал. Говорил, что заберёт пленных и вернётся сюда. Но… — он опустил взгляд, будто слова давили на него больше, чем бремя мокрой одежды. — Ни сигнала от него. Ни тревоги от врагов. Ничего. Джон стиснул зубы, челюсть будто сжалась сама по себе. Он слышал, как быстро железнорожденные превращают плен в пытку, как они смеются, когда верные Старкам кричат в темноте. Тер подошёл к огню, протянул к пламени ладони, на которых кожа лопалась от холода. Он сплюнул в очаг и буркнул мрачно: — Железнорожденные любят играть с пленными. Особенно с теми, кто носит волка на щите. Джон перевёл взгляд на кинжал, что лежал на ближайшем столе. Он поднял голову, глаза были тёмными, как буря в предгорьях Дредфорда. — Ждём час, — произнёс он твёрдо, словно чеканя приговор. — Если ничего не изменится… пойдём за ними сами. Он повернулся к солдатам. И голос его, будто зимний ветер, пронёсся по помещению: — Разогрейте мечи. Мы должны быть готовы. *********************************************** Ночь сгущалась над лагерем, как воронье крыло, развёрнутое над равниной. Дым от костров полз по сырой земле, будто сама зима поднималась из недр. Пламя трепетало в железных чашах, выхватывая из темноты лица солдат — измученных, закопчённых, с глазами, что давно разучились видеть сон, но ещё помнили страх. Роббет Гловер стоял, задрав голову к небу, и молчал. Он ждал. И каждая минута ожидания резала его, как нож по старому шраму. — Готовьте лестницы, — бросил он, обернувшись к солдатам. Голос его был глух, будто пришёл из-под земли. — И молитесь, чтобы этот упрямец знал, что делает. Люди разошлись без слов. Деревянные лестницы скрипели под руками плотников, словно уже предчувствовали, что по ним будут шагать к смерти. Гловер опустил взгляд на топор, прислонённый к брустверу. Оружие, не новое, но верное. Его рукоять потемнела от крови прежних боёв, а на лезвии отразилось лицо самого Роббета. Он взял топор. Рука легла на древко, как будто он держал не сталь, а память. — Ну что, Сноу… — прошептал он. — Покажи, на что годится бастард моего старого друга. ********************************************** Под сводами древнего замка, где камень впитал столько криков, что, казалось, сам мог бы завыть, Ларенс шагал впереди отряда, как волк, идущий по следу. Под их ногами хлюпала вода, просочившаяся сквозь трещины, а в воздухе стоял стойкий запах. Внезапно он вскинул руку, и отряд замер. Один только жест, и даже самый неопытный новобранец понял: нужно молчать. Ларенс прижал палец к губам, затем медленно подался вперед, присев на корточки у угла, выщербленного временем и сыростью. Голоса доносились с другого конца коридора, приглушенные, как будто сам камень пытался не выдать своих новых обитателей. — …а потом он закричал: «Я теперь здесь король!» — сказал кто-то, передразнивая высоким, почти карикатурным тоном. — Король говна, — в ответ разразился грубый, хриплый хохот, как будто из глотки человека, который пил больше, чем ел. Ларенс нахмурился. Он заглянул за край стены — и увидел пустой коридор. Источник звука находился выше: за узким оконным проемом, из-за которого сочился свет факелов, доносились крики и веселье. Захватчики пировали где-то в замке, их пьянство отражалось эхом в каменных потрохах замка. — Никого, — прошептал он и кивнул солдатам. Они пошли дальше, вглубь — туда, где воздух становился тяжелее, а тишина — мрачнее. Каждый шаг звучал слишком громко, словно вторжение в чужую могилу. На одном из поворотов они встретили стражу: двое людей в кольчугах, лениво привалившихся к зубцам бойницы, наблюдали за осадным лагерем. Один держал флягу с вином, другой ел сушеное мясо, не скрывая скуки. Ни тревоги, ни сомнения — только вялость тех, кто не ждёт опасности. Это обеспокоило Ларенса, странное зрелище. Стража, которая не боится — часто погибает первой. Дальше — ещё один поворот, потом железная дверь, с проржавевшими петлями. Ларенс протянул руку, медленно, почти благоговейно, словно прикасался к чему-то священному — или проклятому — и приоткрыл дверь. Она скрипнула, как старая рана, снова открывшаяся на морозе. В тусклом свете факела каменная комната показалась пустой, но в глубине, за решетчатой дверью камеры, сидели четверо. Силуэты были сгорблены, лица скрыты в тени. Один поднял голову —волосы прилипли ко лбу, губы шевельнулись, но звука не последовало. Другой сидел, прижавшись к стене, обхватив колени — словно пытался сжаться в точку, исчезнуть. Двое других — молчали, но их взгляды встретились с Ларенсом, и в этих взглядах был только страх. Первым, на что он обратил внимание, были глаза его тётки. Широко распахнутые, застывшие в немом ужасе, будто в них всё ещё отражался момент боли, который переживала их хозяйка. Берена Хорнвуд сидела, прислонившись спиной к закопчённой каменной стене, на которой темнели пятна старой крови и сажи. Её руки были вывернуты назад в каком-то неестественном, пугающем положении — словно сломанные крылья, на которых уже никогда не взлететь. Пальцы, посиневшие и опухшие, казались пальцами мертвеца. У её подола, прижавшись к ней, дрожали дети. Мальчик лет одиннадцати, с лицом испачканным пеплом, прижимал к себе правую ногу, обмотанную грязной тряпицей, пропитанной сукровицей. На каждом его вдохе лицо кривилось — боль была старой, но не стихала. Парень постарше, возможно ровесник Ларенса, сидел, прижавшись к стене, взгляд его был остекленелым — он смотрел в пустоту, будто давно покинул пределы собственной плоти. Его губы шевелились без звука, и только изредка он поднимал глаза, как зверь в клетке. Девочка, самая младшая из них, почти сливалась с тенью. Её лицо скрывали спутанные, грязные волосы, слипшиеся от крови. Один локон прилип к виску, где кожа была содрана, оставляя живую, красную плоть на фоне бледного лица. Кровь стекала по шее, как алая нить, и капала на серый, изношенный подол. Ларенс узнал их. Он знал этих лиц, когда они были ещё живыми, смеющимися, полными света. Он знал их до того, как его отправили в Темнолесье. Берена Хорнвуд. Брандон Толхарт. Берен Толхарт. Эддара Толхарт. Их тела были истощены — кожа натянулась на костях, глаза провалились. Одежда висела лохмотьями. У каждого из них были сломанны конечности, неаккуратно перевязанные, изломанные, как игрушки после рук жестокого ребёнка. — Тётя... — голос Ларенса дрогнул. Ответа не последовало. Только тишина, прерываемая дыханием и слабым поскуливанием девочки. Берена наконец подняла глаза. Медленно. Словно ей пришлось пройти сквозь целую жизнь боли, чтобы найти силы на этот взгляд. И он понял — она его не узнала. Её глаза были пустыми, будто свет, что прежде горел в них, угас навсегда. Там был только ужас. Только отголоски чего-то когда-то человеческого, что теперь еле теплилось. То же было и в лицах остальных.Они были живы — но в них не было жизни. — Клянусь старыми богами… — голос Ларенса сорвался в тишине, как сорванный колокол. Он застыл на пороге. В горле пересохло, в ушах звенело. Сердце колотилось, будто его пытались выдрать из груди. В груди поселилось ощущение, будто ледяная рука схватила его ребра и сдавила с яростью великана. Берена подняла голову. Платье на ней висело тряпкой, кожа была серой и натянутой, как старый пергамент. Губы — потрескавшиеся, в крови. Под глазами легли тени, а волосы прилипли к лицу, спутанные, как корни мертвого дерева. — Это… не сон? — прошептала она, и её голос был сух, как лиственный хруст в зимнем лесу. Ларенс рванулся вперёд, но остановился — дверь. Железо, грубо сколоченное, увенчанное шипами. Замок зиял пустотой, ключа нигде не было. На ногах Берены — цепи, впившиеся в кожу лодыжек. Кольцо в полу, ржавое, но крепкое, не отпускало. Её руки были сломаны — изломанные под странными углами. Синие, багровые пятна покрывали кожу, похожие на гнилые сучья. — Ключ! — Ларенс обернулся к солдатам. — Обыщите всё! — Уже, — ответил тот, что со шрамом через глаз. — Пусто. Кулак Ларенса врезался в каменную стену. Боль отозвалась вспышкой в мозгу, костяшки разошлись кровью. Дети заплакали, тонко, испуганно. Дети — худые, перепуганные, забившиеся в угол. Берена потянулась к ним — или пыталась. Руки не слушались. — Уходите… — прошептала она. — Они скоро вернутся… — Нет. — Ларенс опустился на колени. Его ладони коснулись холодного камня, он вглядывался в неё, как слепой в пламя. — Я не оставлю вас. Он повернулся — к самому молодому из солдат, почти мальчику. Тот дрожал, как осиновый лист. Кожа на лице белела, глаза блестели от ужаса. — Беги к нашим. Скажи им: пленных не освободить. Мы держим темницу до конца. — Но… — юноша споткнулся на словах. — Сейчас. — Голос Ларенса был твёрдым, как меч. Парень кивнул и, не дожидаясь больше ни слова, исчез в темноте коридора, как тень. Ларенс остался. Смерть могла прийти в любой миг. Но он не отступит. Не теперь. Не с теми, кого нужно защищать. Берена закрыла глаза. Слёзы, струясь по её впалым щекам, смешивались с засохшей грязью, впитывались в кожу, как вода в истерзанную землю. Когда-то у неё были белые руки, мягкие, как лён — теперь же они были покрыты ссадинами и мозолями, налиты кровью от долгой дороги, от тяжёлых дней. — Зачем? — прошептала она, даже не открывая глаз. Голос её был хриплым, как будто прожжённым пламенем. — Мы уже мертвы… — Вы ещё живы. Ларенс говорил просто, без пафоса. Он не пытался утешать — это был факт, как холод или тьма за окнами. Он снял с плеч свой плащ, покрытый пятнами пепла и засохшей крови, и передал его, расправив как крылья, двум детям, сжавшимся рядом с матерью. Плащ пах дымом и потом, но он был тёплым. Солдаты в тени за ним работали бесшумно. Кто-то тащил разбитые щиты, кто-то волок бочку, кто-то — кучу камней. Каждый предмет, будь то ящик или кусок битого стола, превращался в часть крепости, в щит, который их защитит. Они баррикадировали вход: грузно, тщательно, будто надеялись, что от этого зависит весь Вестерос. Никто не говорил. Даже дыхание пряталось в груди. Ларенс выпрямился. Меч вышел из ножен с тихим металлическим звоном — и тот звук, казалось, разрезал тишину, как нож горло. — Они придут, как только начнётся атака на замок, — сказал он, указывая на узкий проход между двумя разваленными колоннами. Голос его звучал уверенно, но пальцы крепко сжали рукоять, и костяшки побелели. — И мы встретим их здесь. Дети притихли, как зайцы, чуя волков в кустах. Один мальчик тянулся к матери, прижимаясь лицом к её боку, другой держал плащ обеими руками, будто это было единственное, что принадлежит ему в этом мире. Берена шептала им, её губы двигались быстро, едва слышно — то ли молитва, то ли сказка, то ли слова, в которых больше она нуждалась, чем они. Каждое лязганье металла или тяжёлый шаг солдата вызывали дрожь в её спине — слишком много криков они уже слышали, слишком часто они видели стены, измазанные кровью. — Мы встретим их здесь, — повторил Ларенс, уже громче.Он повернулся к бойцам. — И покажем, что такое честь. Один из солдат кивнул, второй сжал рукоять копья. Они знали, что враг придёт. Они знали, что шансов почти нет. Но у них было это место. Эта женщина. Эти дети. И честь, за которую всё ещё стоило умирать. ***************************************************** Джон взял нож и отрезал кусок мяса. Лезвие с хрипом вошло в прожаренную оленину, и тёплый сок выступил на кромке, как кровь на свежем шраме. За окнами вечер уже поглотил остатки света, и за каменными стенами Торхенова Удела завыл ветер, обшаривая мрачные улицы. Треск пламени в очаге, да глухие удары ножей о деревянные доски — вот и всё, что нарушало тишину, когда вдруг раздался стук в дверь. Быстрый, настойчивый. Мужчины у огня вскинулись. Солдаты мгновенно потянулись к мечам, и скрежет металла заполнил зал, как эхо тревоги. Один из них — рыжебородый человек по имени Таррик — бросил взгляд на Джона, ожидая приказа. Но прежде, чем Джон успел ответить, голос снаружи, молодой и взволнованный, прорезал каменную тишину: — Быстрее открывайте! Это я! Сомнений не было — свой. Таррик метнул взгляд на Джона. Тот кивнул. Бруски засовов скрипнули, и дверь отворилась, впустив холод и человека. Парень вбежал, весь в инеевом налёте, с дыханием, превращающимся в пар. Лицо его было красным от мороза и бега. — Пит, где остальные? — спросил Таррик. Парень замялся, затем выдавил: — Нет ключа от камеры. Пленники не выдержат бегства через ледяную воду. Они и так едва живы — после пыток. Все замерли. В воздухе повисло невыносимое молчание. — Где остальные? — тихо, но с холодной сталью в голосе спросил Джон. — Ларенс с остальными остались оборонять темницу. Пит сглотнул, осмотрелся и добавил: — Что-то не так, милорд. Стража… пьёт. Вино льют, как воду. На стенах — не больше двух десятков человек. А внутри замка — пир. Джон нахмурился. Он взглянул на дверь, потом на меч. Пальцы машинально легли на рукоять. Осада, а у них пир. Что это? Пьянство перед падением, или… ожидание помощи? Он вспомнил отчёт разведки: с юга никто не должен был прийти, в Волчьем лесу тоже нет их союзников. Что происходит? Мы проглядели ворона, и они ждут подкрепление по воде? — Начинаем, — сказал он. Солдаты поднялись — двадцать человек, закованные в чёрные куртки, кольчуги и кожаные доспехи. Они были бледны, молчаливы, но глаза их горели, как угли перед бурей. Джон шагнул первым. За ним — остальные. Перед тем как выйти, Тер отступил на шаг. — Я пойду к остальным. Сообщу, что вы выдвинулись. — Иди, — кивнул Джон. — Только быстро. И без глупостей. Тер исчез во тьме. Дверь за ним закрылась. Джон крался вперед, прячась в тени, как волк, подстерегающий добычу. Плащ его слегка колыхался на ветру, а меч в ножнах отдавался тяжестью на бедре. Вокруг — два десятка мужчин в приглушённых доспехах, их дыхание клубилось паром, смешиваясь с запахом дыма и снега. Никто не говорил. Только тишина, только осторожные шаги по булыжнику, прерывистое дыхание и шорох стали. Они свернули за угол, и к ним присоединилась ещё одна группа вооружённых кинжалами и мечами. — Голоса были оттуда. Смеялись и пили, словно на пиру — шепнул Пит. Джон кивнул, изучая путь вперёд. Он был здесь впервые — незнакомый город, чужие стены, неизвестные тропы. Каждая дверь могла скрывать врага, каждая крыша — лучника. Продвигались медленно, почти ползком, будто сами стали тенями. За каждым углом — угроза. За каждой улицей — мрак. Джон чувствовал, как холодная влага пробирается под одежду, цепляясь к коже, будто сама ночь хотела удержать его. И тогда — в одном из узких переулков — звук шагов. Голоса. Смех. — ...та рыжая из южного квартала... поверь, как дикая кобыла... Двое. Стражники. В кольчугах, с мечами у бедра, они пинали камешки и обсуждали женщин с грязной самодовольной похотью, которую невозможно скрыть даже в полумраке. Джон сжал зубы. Он услышал, как один из его людей глухо зарычал — не громко, но достаточно, чтобы Джон бросил на него взгляд. Злость кипела в венах, но сейчас — не время. Он поднял руку — жестом приказал пятерым отделиться. Они кивнули, словно волки, получившие право на охоту. Один достал нож, другой — короткий меч, третий снял с пояса шнур. Пять теней растворились в темноте, как чернильные пятна в воде. Джон смотрел, но не вмешивался. Это был их бой. У каждого воина должна быть своя кровь на руках. Он повернулся к остальным и двинулся дальше, не услышав ни крика, ни лязга. Только мгновенная, сдержанная тишина, как капля вина, упавшая на снег. Снег шёл косо, сбивая дыхание и скрадывая звук шагов. Джон остановился у пересечения двух тёмных проулков, зажатых между глухими каменными стенами домов, на которых тускло отражался свет факелов. Мороз жал лицо, а изо рта вырывался пар, как у лошади на привале после долгой скачки. Перед ним стояли двенадцать человек, лица которых были скрыты под капюшонами, а мечи — под шерстяными плащами. На доспехах — ни гербов, ни блеска. Он коротко кивнул: — Мы идем налево и выдвинемся к воротам. Вы — направо. Встретимся перед замком. Солдаты из второй группы кивнули, не проронив ни слова. Они исчезли в переулке. Джон повернулся к своей части, выдохнул медленно, пытаясь приглушить сердцебиение. — Вперёд. Мечи не обнажать, пока не придётся. Они двинулись по левому проулку. Камни под ногами были скользкие от инея, окна по обе стороны — тёмные, закрытые ставнями. Только ветер пел свою бессловесную песню. Когда они вышли на пересечение ближе к стенам замка, раздался крик. — На стене! — выдохнул кто-то. В ту же секунду сверху заблистали стрелы. Железнорожденные — чернильные силуэты с горящими факелами — заметили их. Первый свист — и стрела вонзилась в плечо молодого Рорика. Он вскрикнул и осел, прижимая рану. Вторая — и Тодд упал, держась за бедро. Потом еще двое: один схватился за бок, другой рухнул с проклятием на губах. — Назад! В проулок! — крикнул Джон, хватая Рорика под мышки и таща его за собой. Стрела звякнула о стену рядом с его головой. Кто-то из его людей выругался, кто-то молча стиснул зубы и схватил раненого товарища. Они пятясь, втягивали раненых обратно в узкий проход, где тени спасали от глаз со стены. Но враг уже поднял тревогу. Звон колокола прокатился по Торрхеновому Уделу, как глухой кол ударного рога. Сразу же — топот ног, крики, ругань. Железнорожденные высыпали из замка с факелами, мечами и топорами, как муравьи из разорённого гнезда. Улицы наполнились звуками боя. Сталь звенела о сталь, крики раненых сливались с проклятиями. Факелы метались, отбрасывая пляшущие тени. Один из северян, вооружённый алебардой, сразился с двоими — засадил древко в горло одному, прежде чем второй рассёк его от плеча до бедра. Кровь парила в воздухе, мгновенно чернея в морозе. Джон обнажил меч. Звук лезвия, выскальзывающего из ножен, был как обет. Он оглянулся на своих. — Держитесь! Они не знают сколько нас. Мы прорвёмся. Ночь снова содрогнулась от крика. Не человеческого — острого, рваного звука, который издают только раненые. Стрела ударила в горло дозорному, кровь выплеснулась на снежный камень, окрасив серую кладку ярким рубином. Град стрел накрыл дозорных, вонзаясь в дерево, доспехи и плоть. Воздух звенел, как тетива в натяжении. Снежинки таяли в каплях крови, оставляя ржавые прожилки на кольчугах. — Пятеро с ранеными, остальные — ищите момент и за мной! — голос Джона разнесся по ветру, холодному и режущему, как клинок. Он рванул вперёд, и трое последовали за ним. Один — молодой, с копной рыжих волос, другой — крепкий, с мечом, больше похожим на топор, третий — немой, уже давно потерявший язык от пыток, пока был в плену у Болтонов. Вражеские лучники тянулись к тетивам, но слишком поздно. Новая волна стрел была не столь смертоносной — одного поразили в плечо, другого — вскользь по ребру, но они не остановились. Из шести вражеских стрелков двое упали со стены — один с криком, другой беззвучно, словно марионетка, у которой перерезали нити. Осталось четверо. И вот они — лицом к лицу с врагом. Клинки ударили друг о друга, как колокола на прощальном звоне. Звук был тупым, глухим, но в каждый удар вложено было всё — и страх, и ярость, и отчаяние. Джон встретился взглядом с врагом. Глаза — мутные, как вода в болотах, лишённые света, но не лишённые страсти. И улыбка — искривлённая, безумная, на бледных губах, в которых не осталось ни разума, ни страха. Он ударил. Джон парировал, клинок отскочил, но враг не отступил. Он ударил снова — хаотично, быстро, с безрассудством одержимого. Джон ранил врага. Кровь хлестнула из рассечённой щеки, и враг… рассмеялся. Смех был тихий, болезненный, почти детский — как будто это всё была игра. — Что ты такое? — прорычал Джон, но ответа не последовало. Это был танец. Безумный, кровавый. Танец, где шагом было убийство, а музыкой — лязг железа. Северяне ранили врагов, но железнорожденные продолжали сражаться, будто боль — это топливо, а не тормоз. Один вражеский воин с отрубленной рукой бросился на Джона, визжа и захлёбываясь кровью. Джон отпрыгнул, развернулся, и его клинок вонзился в грудь. Только смерть останавливала их. Не успел Джон перевести дыхание как подошла еще одна группа врагов. Перед ним стояло трое железнорожденных. Все — высокие, одетые в кожу и железо, лица украшены серьгами, насечками, ожогами и уродливыми шрамами. Один — с выбритой головой, другой — с косматой бородой, третий — с глазами, полными безумной радости. Их оружие было разным: топоры, короткие мечи, кинжалы. Но в каждом движении читалась уверенность палача, не воина. Рядом с Джоном стояло трое: молодой Халлен с копьём, мрачный Орен, державший двуручный меч, и Ретт, чья щека была порезана в прошлом бою, но он всё равно улыбался. Слов не было. Только взгляды. И затем — первый шаг. Бритоголовый рванул вперёд, замахнувшись топором. Джон отступил на полшага, встретил лезвие мечом. Металл ударил о металл, как гром в каменном мешке. От отдачи в кистях защемило. Следом — бородач, удар в бок. Джон отклонился, клинок прошёл мимо, оставив порез на плаще. Он развернулся, вложил вес в удар и рассёк наплечник противника. Кровь хлынула, но тот только зарычал и навалился вновь, будто боль лишь разозлила. — Эти суки любят страдать, — прохрипел Орен, схватив своего оппонента за горло и вбивая меч в грудь с безжалостной решимостью. Ретт упал — вражеский клинок рассёк ему бедро, и он завыл, захлёбываясь кровью. — Ретт! — крикнул Джон, но тот только махнул рукой: Бритоголовый снова пошёл на Джона — глаза бешеные, дыхание с хрипом, рот в пене. Он смеялся. Каждый его выпад был неумолим, как прилив — тяжёлый, варварский стиль, но сильный. Джон парировал — ещё удар, ещё, и каждый шаг давался с боем. Меч Джона скользнул по коже противника, срезав ухо. Мужчина зарычал и... засмеялся, истерически, как ребёнок в бреду. И тогда Джон понял — противнику нужна агония. Ему нужен страх. — Ты... тварь, — прошипел Джон и шагнул вперёд. Они сцепились. Снег хрустел под ногами, кровь лилась, пропитывая землю. Джон ударил — тот принял меч в бок, схватил Джона за шею. Пальцы, как тиски, вдавливались в плоть. Глаза Джона помутнели. В висках стучало. Он размахнулся из последних сил — и лезвие прошило грудь врага. Тот не отступил. Тот рассмеялся — рвущий, булькающий хрип. — Море... ждёт меня, — прохрипел он, хватаясь за рукоять меча, вбитого в своё тело, словно желая утянуть Джона с собой. Джон выдернул оружие и в последний раз, всем телом, с криком ударил. Меч прошёл по шее, как по верёвке — грубо, с сопротивлением. Голова врага отлетела в снег, лицо всё ещё хохотало, даже когда тело упало на колени, потом — навзничь. Орен добил своего врага ударом в челюсть. Кровь залила землю, пар от неё клубился, как от жертвенного алтаря. Халлен, истекая кровью, вонзил копьё в живот третьего, и тот захрипел, повиснув на древке, словно рыба на гарпуне. — Всё, — прохрипел Джон, отдышавшись. — Живы? — Ретт… — Орен присел, приложил руку к его шее. — Жив, но теряет много крови. — Тогда вперёд. Они услышали нас. У нас — считаные минуты. Среди тел и крови, среди пара и хруста снега они поднялись. Джон, с лицом, измазанным в алом, взглянул на ворота замка, нависшие над ними в сером утре. — Пора закончить, — сказал он. И повёл своих дальше — к замку. Снег валил крупными хлопьями, стелился по телам павших железнорожденных, скрывая кровь, изуродованные лица и сломанные клинки. Джон стоял посреди мёртвой улицы, меч в руке, дыхание его клубилось в воздухе, грудь тяжело вздымалась под кольчугой. Из переулка, показались силуэты. Сначала один, потом трое, потом целая цепь. Подкрепление. Двадцать пять человек. Не больше. Они были закутаны в серые и чёрные плащи, на лицах — копоть, пот, кровь. Кто-то прихрамывал, кто-то держал оружие обеими руками, будто только сталь ещё придаёт силу. Но глаза горели. — Двое — к Ретту, — сказал Джон, не теряя времени. — Унести его и отступите к темнице. Там безопаснее. Остальные — со мной. Один из бойцов — бледный, с царапиной через всю щеку — шагнул ближе, опустил меч, поклонился коротко. — Милорд… нас двадцать пять. Пятеро были ранены по пути — у стены. Ещё пятеро… — он запнулся, — они сейчас выводят раненых. Много крови. Не все смогут уйти. Джон кивнул, не выказав ни удивления, ни раздражения. — Хорошо, — только и ответил он. — Они сделали все, что могли. Но, прежде чем он успел обернуться, снова послышались шаги. Быстрые, сбивчивые. Сначала трое, затем ещё семеро. Десять человек. Потрёпанные, исцарапанные, лица покрыты пеплом и кровью. Один держался за бок, другой был без шлема, и из раны на лбу струилась кровь, медленно, как масло по камню. — Где остальные? — спросил Джон, глядя в глаза ближайшему, высокому мужчине с перебитой губой. — По пути сюда наткнулись на три группы, милорд, — ответил тот, вытирая ладонью лицо. — Одна пошла в темницу. Сказали — на помощь Ларенсу. Мы не стали их останавливать. Ещё две — направились к воротам. Они решили открыть ворота для лорда Гловера. Слышали удары с той стороны. Похоже, они уже рядом. — Хорошо, — произнёс он негромко, но твёрдо — Тогда мы идём в замок. Сражаемся с теми, кто ещё дышит. Кто сдается — берите в плен. Кто сопротивляется — без пощады. Солдаты переглянулись. Один ударил мечом по щиту, другой поднял копьё. Снег скрипел под сапогами. Кто-то крикнул: — Да! И остальные подхватили: — Да! Да! Да! Джон шагнул первым. *********************************************** Роббет Гловер, стоявший на насыпи рядом с осадной башней, прищурился и протёр глаза — не от усталости, а от сомнения. Но зрение его не подвело. Ворота замка... Они открывались. Медленно, скрипя. За воротами — тени, движение, мелькание факелов. Один щит, потом другой. Северные цвета. — Щиты вперёд! — рявкнул Гловер, и голос его прогремел над лагерем, как удар молота по наковальне. — Те, кто со щитами — идут первыми. Остальные — за ними. Он обернулся на стоящих позади воинов. Снег лежал на их наплечниках, на капюшонах, на шлемах, словно сама зима благословила их. Мечи дрожали в руках от предвкушения. — Замок почти наш, — сказал Роббет, его голос стал ниже, тяжелее, как ледяная вода в глубокой реке. — Раненых уводите в сторону. Мы идём за нашими. Он шагнул с насыпи, и за ним пошли десятки бойцов. Снег хрустел под сапогами, земля поддавалась, как вспаханное поле. Деревянные лестницы, ещё недавно стоявшие без дела, остались позади. Теперь путь лежал через открытую пасть замка, и никто не хотел быть последним. Гловер шел впереди. Слишком долго он ждал в холоде, слишком долго держал ярость на привязи. Теперь же — она рвалась наружу. Они достигли ворот, и первое, что он увидел — бой. Стычка, дикая и яростная. Щиты грохотали, мечи звенели, сталь визжала по стали. В лунном свете всё казалось нереальным — как сцена из снов, где каждый шаг может стать последним. И Роббет не колебался. — Вперёд! — закричал он, поднимая топор над головой. Он нырнул в бой, как в море, с головой, без остатка. Первый удар пришёлся по плечу врага — парня с ожогом на щеке. Кость треснула, тело согнулось, кровь хлестнула на снег. Роббет вырвал топор и шагнул дальше, словно буря в человекоподобном облике. Он бил и кричал. Кричал от радости, наконец-то, небо услышало его. Наконец-то, он не был пленником своих лагеря и тревоги. Теперь каждый удар был ответом врагу за Север. — За Торхенов Удел! — крикнул кто-то сзади. — За короля Севера! — вторил другой. Врата замка дрожали от криков и шагов. Снег впитывал кровь, как губка. Железнорожденные дрались, как одержимые. Но северяне — как мстители. И каждый их удар был актом мести. Роббет не чувствовал усталости. Только жар. Только пульс в висках. Только звон в ушах, как набат старых богов. Он бил — и каждый враг, падающий к его ногам, был ответом на долгие месяцы ожидания. И в глубине души, под слоями ярости, он знал: это только начало. Замок ещё не очищен. Но с каждым телом, с каждым шагом, Торрхенов Удел возвращался в руки тех, кто по праву называл его своим. ********************************************* Пламя факела у стены едва. Звук битвы был глухим, но безошибочным — лязг стали, глухие крики, звон щитов, и глухой гул, будто сам замок содрогался от вспышек ярости. Ларенс стоял у баррикады — меч в руке, глаза прищурены. Его люди сидели или стояли рядом, молча, напряжённые, как луки в ожидании выстрела. У стены — камера, и за её прутьями — тени. Берена, всё ещё закованная, сидела с выпрямленной спиной, словно упрямым усилием старалась удержать обломки себя. Рядом дети — прижавшиеся друг к другу, их глаза то и дело метались к двери. Каждый скрип, каждый удар сверху отдавался эхом в каменных ребрах темницы. Вдруг — шаги. Быстрые, уверенные, глухие от пыли. Солдаты подняли оружие. За деревянной дверью послышалось бормотание, потом удар сапога, и створка со скрипом отворилась. Факел озарил силуэт в доспехах — грязный, покрытый кровью, но явно свой. — Что это за хрень? — раздалось, хрипло и удивлённо. — Ларенс, ты там, за этой баррикадой? Ларенс, услышав голос, улыбнулся — впервые за все время. — Да, Рон. Кажется, я сменил профессию. Теперь я тюремщик. Рон, стоящий у входа, расхохотался. — Тюремщик, мать твою. Вот не думал, не гадал. Сзади кто-то хмыкнул, кто-то вытер меч, обмазанный полусухой кровью. Ларенс шагнул ближе к двери: — У вас... есть ключ? Рон выругался, от души, с искренней злостью, как может только тот, кто понял, что действительно облажался. — Сука. — Он ударил кулаком по стене. — Мы так спешили, что забыли, что тебе нужен ключ. Сначала зачистим остатки, потом найдём твою чёртову железку. Ворота уже должны быть открыты, бои почти закончились. Разбирай баррикаду, мы подменим. — Спасибо, — коротко сказал Ларенс. В голосе — и усталость, и облегчение. Он обернулся к своим. — Всё, начинаем. Снимаем ящики, берём камни. Осторожно, чтоб не на ногу. Они задвигались. Треск досок, глухие удары, грохот щитов. Камни соскальзывали с других камней, скатывались с гулом. Один из солдат — юнец, с веснушками и усталым лицом — пробормотал, утирая пот со лба: — Сначала строим, теперь разбираем. Мы, наверное, единственные, кто за всё время меч не запачкал. Даже не обидно, а стыдно. Кто-то хмыкнул. Кто-то согласно кивнул. Ларенс не обернулся. Он продолжал разбирать завал, но ответил: — Наша задача — защитить пленных. И мы её выполнили. Лучше целая семья за решёткой, чем мёртвая под руинами. Он поднял взгляд. Глаза Берены встретились с его. Она кивнула едва заметно. Он добавил тише, уже почти для себя: — Не все победы даются мечем и кровью. Солдаты продолжили работать молча. Камень за камнем, доска за доской. И над всем этим — звуки угасающей битвы, как отдалённый барабанный бой. Темница ещё была в тени, но наверху уже вставало утро. ****************************************************** Замок был тих. Тишина эта была не благословением — а чем-то настороженным, натянутым, как тетива перед выстрелом. Джон шагал по широким каменным залам, стены которых были увешаны древними гобеленами. За каждым углом его люди ждали засаду, ловушку, последний рывок умирающего врага. Но — ничего. Только мрак, ветер в щелях, и следы недавнего пьянства: опрокинутые скамьи, разбитые миски, пятна от вина и жира, что въелись в камень, как следы грехов на душе. И тогда Джон открыл двери большого зала. Здесь был пир. Остатки его — вонючие, гниющие, мерзкие. В центре стояли кубки. Один — перевёрнут, другой — наполовину полон, третий — с осадком густого, почти белого, тягучего напитка. Джон нахмурился. Он подошёл ближе, поднёс кубок к носу, вдохнул запах. — Маковое молоко, — сказал он. Голос его прозвучал глухо в пустом зале, и отозвался эхом. — Много. Очень много. Хватило бы усыпить целый гарнизон. Он посмотрел на своих людей. Молодой парень, с ожогом на щеке, кивнул: — Это объясняет, почему они сражались как... как будто уже мертвы. Их били — а они смеялись. Не от боли, а от эйфории. Джон помолчал. Пальцами провёл по краю кубка. Белые разводы на стенке подсохли, как засохшее молоко на губах мертвеца. — Если выпить достаточно, — сказал он, — маковое молоко лишает страха. И боли. Но вместе с этим уходит и разум. Джон повернулся к солдатам. — Наполните бурдюк. Отнесите пленникам. Пит говорил, что они в плохом состоянии. Маковое молоко им пригодится больше, чем мертвецам. Один из воинов — худой, с седыми висками — молча подчинился, достал бурдюк, начал переливать молоко. Пахло чем-то сладким и мерзким одновременно. — Остальные — со мной, — сказал Джон. Они вышли из зала. Во дворе замка утренний свет рождался медленно. Небо посветлело — не золотом, а серым, холодным и тусклым, как пепел на снегу. Сражение закончилось, и на его месте осталась тишина. Кровь, остывшая на снегу. Сломанные щиты, копья, воткнутые в землю. Джон смотрел, как небо расцветает. И тогда из проулка вышел Роббет Гловер. Одежда его была изодрана, доспех — в заусенцах, рука обмотана тканью, промокшей от крови, но лицо — сияло. — Я уж думал, что помру от скуки в лагере, — сказал он, с широкой улыбкой, больше похожей на оскал. — Давно я так не развлекался. Джон едва улыбнулся краем губ: — Рад слышать, что вы ещё можете стоять на страже Севера. Гловер хмыкнул, окинул взглядом двор. Глаза его бегали по лицам, ища что-то. Или кого-то. — А где Ларенс? — спросил он наконец. — Неужели погиб? Пауза. — Жалко парня. Я думал, он толковый. Умный, храбрый. Не каждый такой. Потеря... — Лорд Гловер, — перебил Джон спокойно. — Могу вас обрадовать. Роббет приподнял бровь. — Он охраняет темницу. Гловер фыркнул, и в голосе его зазвенела явная, почти детская радость: — Жив? Да ещё и на ногах? Он рассмеялся, качая головой: — Ну, значит, крепче он, чем выглядит. Хорошо. Это... хорошо. Он посмотрел в сторону замка, будто хотел увидеть через стены. — Передайте ему: он заслужил эль. Хотя бы кружку. Или две. А лучше бочку. Джон молчал. Было тихо. Во дворе замка пахло гарью, кровью и дымом. Снег начал розоветь от первых лучей рассвета, как будто сама зима заливалась румянцем от вида победы. Роббет Гловер стоял, облокотившись на свой топор. Его лицо, обычно угрюмое, теперь дышало довольством, но голос всё ещё оставался суровым, как железо на холоде. — Мы взяли четырнадцать пленных по пути сюда, — сказал он. — Двое раненые, остальные — почти невредимы. Что будем с ними делать? Джон бросил взгляд на ближнюю стену, под ней уже выстроили группу железнорожденных. Те стояли хмуро, с опущенными головами. На ком-то была только кольчуга, кто-то был в мехах, испачканных вином и грязью. Один из них улыбался, несмотря на рассечённую бровь — глаза мутные, возможно, ещё под действием макового молока. — Дождёмся остальных, — произнёс Джон спокойно. — Они должны привести ещё пленных. Не действуем наспех. Он обернулся к ближайшим воинам: — Поищите ключ от темницы. Пленные могли знать, где он. Говорите с ними. Обещайте еду, если нужно. И обыщите трупы — у кого-то он мог быть при себе. Воин с бородой кивнул и ушёл в сторону груды тел, лежащих под стеной, словно дрова, уже впитавшие в себя северный холод. — Соберите хворост, — продолжил Джон. — Нужно сложить костёр. Сожжём тела до полудня. Солдаты начали расходиться по двору. Один срывал с сарая доски, другой уже тащил сухие сучья из полузасыпанного снегом дровника. Запах смерти, едкий и горький, висел в воздухе, как туман на болотах. — Пленных возьмём в Винтерфел, — сказал Джон, почти себе под нос. — Пусть король с регентом решают, что с ними делать. Рикон… Еще ребенок. Наследник, которого Северу придётся слушать, даже если он не научился кричать приказами. Джон провёл ладонью по лицу, по щетине. Рикону еще предстоит научиться держать Север в безопасности. Он должен... а я помогу как смогу. Но мысли не отпускали. Санса. Регент. Женщина с упрямством. Её слова — как шёлк на клинке: мягко ложатся, но могут резать. Он хорошо знал её. Надеюсь, она и Рикон будут советоваться, а не делать всё по-своему… Он сжал челюсти. Я слишком волнуюсь об этих двоих. И всё же — кто, если не он? Он обернулся к Гловеру, к солдатам, к воронам, кружащим над башнями. Всё это — ещё только начало.