1564

Будем мочить нацистов.

Не знаю, как вы, но я, чёрт возьми, спустился с грёбанных Апаллачей, пересёк 5 тысяч миль по воде, прополз на брюхе пол Сицилии и прыгнул, как вож, из самолёта не для того, чтобы учить нацистов морали.

Нацисты вообще не люди.

Они марионетки и гонители евреев, убийцы и маньяки.

И их надо уничтожать.

Каждый подонок, напяливший нацистскую форму, сдохнет.

— Босс, время поджимает, что прикажете с ним делать?  — Сними скальп, — пиликнул Стюарт, вынудя единственную в помещении живую женщину недоуменно мигнуть.  — С-с Вашим племянником, Босс.  Стюарт повёл рукой, изорвав ветвистыми тенями собственную шею, и продолжил глазами фиксировать повреждения этого самого племянника.  — Займись скальпом, — шатающуюся голову за подбородок ловя, — Натаниэль, — будто дар принимая (чтоб вы знали, «Натаниэль» означает «Дар божий»). — Сейчас ты внимательно выслушаешь меня и сделаешь всё в точности, как я скажу. Мясник не должен был погибать сегодня. Они разрешили нам прийти только потому, что думали, что мы оставим его в живых.  — Морияма? — сквозь ушные вибрации просвистел Натаниэль. — ФБР. Их люди на полпути сюда ради ареста и, разумеется, не обрадуются дюжине трупов в шоколадных брюках.  Что-то сюрпнуло, но Натаниэль не понял и не понимал, что, пока та же женщина не пробормотала:  — Извините, — наклонившись за выскользнувшим из рук скальпом, и не натянула на него зиплок-пакет.  Под герметикой волосяной шматок стал походить на пролежень — глубокую котловину, полную белёсых сгустков и оттопыренных гнилых мышц.  Вытаращившись на ЭТО и безмозглый труп подле, мурашки Натаниэля, привлечённые наружу страхом, сигнули нахрен с его плеч — подальше от неудачливой персоны, подальше от буйного сердца в её груди. Стюарт наклонил натаниэлену голову: — Мы оставим тебя ФБР, чтобы ненадолго отвлечь от себя внимание. В любом случае, тебе нужна медицинская помощь и…  Натаниэль дёрнулся, в секунду вразумив неприглядность своего положения: двери соединились за спиной, и лифт повёз его наверх, неспособного контролировать собственное положение, выйти, остановиться. Натаниэль не мог остановиться.  — Мне нужно в Колумбию.  — Нет, тебе нужно дождаться ФБР…  — Какой был ваш изначальный план? — спросил, вдыхая спёртый воздух кабины. Всё поднимаясь и поднимаясь. — Застрелить всех и слинять, видимо. Так и следуйте ему. Вас ведь не волновало ФБР, вы не рассчитывали возвращать расположение Морияма, когда расстреливали Мясника…  — Что ж, ты здорово поменял наши намерения.  — Ваше намерение было одно — отомстить, — прошептал Натаниэль. — Что ты чувствуешь, дядя?  — Негодование. Натаниэль, ты не выживешь, если…  — Нет, что ты почувствовал, когда убил его?  Вибрации продолжают грузить голову, уплотняясь с набором высоты.   — Когда кровь попала на твоё лицо, когда его глаза затекли, остановилась грудь, ты насладился этим?  Стюарт не стал скрывать:  — Я откусил от холодного пирога. Он был невкусным. Но я сделал то, что должен был.  — Я не выживу, не отомстив, — почти беспомощно сказал Натаниэль. Лифт поднял его на самый верх. Поднял на небо.  Если бы Стюарт не согласился помочь, Натаниэль, вероятно, сорвался бы вниз.  — Я могу взять его? — неуверенно спросила женщина.  Стюарт коротко вздохнул.  — Напишешь сведения о Натане и его подпольной промышленности? — Я сделаю всё.  Стюарт вздохнул снова.  — Он поедет со мной. Пусть лучшим вариантом было бы оставить здесь, — подтянул на ноги и с разъезжающими в крови туфлями подвёл к лестнице Натаниэля, в этот раз не зависшего перед железными струнами: уверенно схватившего единственную цель, оставленную… Не богами (благодетелями), вера в которых, как утверждается, проявляется в подобные — лютые, жизнеотнемающие — моменты и останавливает от преступлений. Нет.  Натаниэль был спасён людьми. Люди навредили ему. Люди и заплатят ему.  От крепкого сжатия перекладин розовый отштамповал ладони, но тут же вечерний ветерок одел их в студёные перчатки.  — Торопитесь, — слышалось отовсюду. — Торопитесь…  𓆕 — Сигарету? — развернув крафтовую обёртку, Стюарт выудил одну.   Они только что поменяли машины, скинув хвост на паркинге и, видно, это очень подрасслабило дядю: брови опустились; зрачки, с ленцой выгуляв радужки по склерам, больше не метались. — Не будешь? — закурил он. Едкий дым, разлетевшийся от слов, насел на кожу салона, Натаниэля, однако, не взволновавшегося огнём, изогнувшемся в воспоминаниях… Песком, чёрным от бензина. Вмятинами машины. Вмятинами на животе и лице матери.  Стюарт обескураживал сходством с ней: чертами, глазами, движениями, манипуляциями… Он был столь же низок, горек и жесток, сесть с ним означало выгоревшее сидение рядом с Мэри, курить с ним означало принадлежность Мэри.  Поэтому, сказав: — Буду, — и, вытянув сигарету, вместо «будения» Натаниэль спрятал её в карман.  — Ты весь провоняешь. Почему сейчас не выкуришь?  — Эту одежду всё равно уже не спасти, — дёрнув рвань, свисавшую с предплечья, констатировал Натаниэль. — Тем более не хочу… — с тобой, Мэри, — в машине.  Чуть хмурясь, Стюарт бросил пачку на задние сидения.  — Твоя сигарета раскрошится. Забирай так.  Натаниэль забрал и, с полсекунды просидев в тишине, спросил <…>. Спрашивать настроения не было, губы слиплись от сухой крови, в мыслях масло плыло вместо мыслей, и всё же Натаниэлю было важно понять, куда они направлялись. Вот он и спросил, куда же, блять, они направлялись.  — В гостиницу. Не слишком популярную, не слишком… привлечённую.  — Привлечённую к клану?.. — К ответственности. Это нейтральная территория. Говоря лаконично, там могли бы остановиться государственные представители, но в большинстве своём комнаты снимают преступники.  — Как же они уживаются вместе?  — Бои в Континентале не ведутся. Подозрения не закладываются.  Натаниэль откинул голову, взглядом едва цепляясь за рамки заднего окна.  Стюарт прошуршал.  — Ты как? Доктор осмотрит тебя сразу по прибытии. Дотерпишь?  — Я в порядке, дотерплю.  Действительно, не испытывал Натаниэль физических мучений, то есть… его всего немного жгло, как инеем присыпало, но иней был естественнее, неизбежен. Тяжелее же всего ощущалось сердце, припухшее, еле трепещущее, оно рушило вздохи, разгорячивая, равняя Натаниэля огнедышащей кицунэ. Это память об Эндрю спускалась с головы в его сердце.  — Они не трогали твои ноги? — выдохнул Стюарт, подъезжая к обернутому гирляндой зданию.  — Нет.  — Тогда сможешь дойти, — с облегчением. — Вайолет проследит за тобой до номера. Там уже ждёт доктор.  Натаниэль не собирался канючить, как «долбанная девятилетняя девчонка», но отпускать единственного человека, которого он знал, который обещал помочь, помочь отомстить, он не хотел.  Он не сплавит меня кому-то и уедет?  — Натаниэль, — позвал дядя. Натаниэль вопросительно качнулся. — Я оставлю машину в подземке. Я буду здесь эту ночь и, вероятно, ещё одну ночь.  Облегчение слёзными месяцами окаймило веки. Натаниэль закрыл глаза. Кивнул. Вышел. И так и не заплакал.

Мы будем жестоки к немцам.

И пусть наша жестокость внушает им ужас.

Они познают нашу жестокость по выпотрошенным, расчленённым, обезображенным телам своих братьев, попавших к нам.

И немцы задрожат от ужаса, думая о той боли, что пережили их братья от рук наших,

От сапог наших,

Лезвий наших ножей.

И мы будем сниться немцам,

Немцов будет тошнить от нас,

Немцы будут бояться нас.

И ночами, закрывая глаза и погружаясь в кошмары, порождённые их злодействами, они в ужасе вспомнят, что мстим мы.