Глава 40

— Спасибо, что выкроил для меня время — сказала Гермиона, устраиваясь на диване напротив своего целителя душ. Это было так знакомо и удобно, что она приходила сюда почти еженедельно на протяжении почти пяти лет, но в последнее время было так неспокойно, что она неделями не записывалась на прием. Она была полна эмоций и нервов, когда добавила: — Я бы не просила, если бы это не было важно. — Я знаю, — добродушно сказал Дэйв, его карие глаза за круглыми очками были мягкими. Он был лысеющим магглорожденным волшебником средних лет со смешным американским акцентом и милой служащей в приемной. Гермиона больше ничего не знала о Дэйве, кроме того, что он учился в Илвермони и приехал сюда работать в больнице Святого Мунго, где познакомился с блестящей ведьмой, которая также была целительницей. Они поженились, и у них родились две маленькие девочки (9 и 7 лет), которые были выставлены в рамках по всему офису в разном возрасте — от младенцев до малышей ясельного возраста и текущей семейной фотографии, на которой они катаются на лыжах во время, должно быть, зимних каникул. Гермиона почувствовала, как ее сердце сжалось при виде фотографии — у нее в кабинете была почти такая же фотография, на которой она с родителями, волосы растрепаны ветром, лица красные и широко улыбаются. — Как дела у девочек? — Спросила Гермиона, изучая фотографию в рамке на его полке. Она сложила руки на коленях. Он кашлянул и скрестил ноги, зная, что она тянет время, и мягко сказал: — Как обычно. Что происходит, Гермиона? Она глубоко вздохнула. Гермиона доверяла ему больше, чем кому-либо еще в своей жизни. Дэйв знал о ней все, АБСОЛЮТНО: Она второй год влюблена в профессора Локхарта. Ее первый поцелуй с Виктором Крамом. Ее тайное стремление стать балериной и разочарование от того, что оно так и не осуществилось (как и уроки, которые ей понадобились бы, чтобы достичь уровня прима-балерины). Однажды она призналась в краже из маггловской кондитерской, когда мать отказала ей в леденце. Она призналась в очень осознанном, смущающем сексуальном сне с Хагридом. И призналась, что была влюблена в Драко, когда он только начал работать в Министерстве. Но помимо напоминания ей, что в детстве каждый испытывает ограничения, и заверения ее, что ее подсознание на самом деле не говорило ей, что она хочет заняться сексом со своим полувеликанцем, бывшим профессором по уходу за волшебными существами, он также держал ее за руку, когда она: Плакала, когда не смогла восстановить память о своим родителях, и рыдала, когда впервые узнала, что Рон изменял. И он праздновал все ее победы и поощрял ее гордиться собой, даже когда она пыталась принизить свои собственные успехи. Дэйв Эвен, в момент, когда его профессиональная стена рухнула, сказал ей, что хотел бы, чтобы у него в школе была такая чемпионка, как она, магглорожденная, и что он ценит мир, который она пытается построить для двух его девочек. И Дейв был единственным, кто видел, насколько по-настоящему сломленной она была, хотя на лице у нее постоянно была обаятельная улыбка и вокруг нее царила атмосфера уверенности. Война разрушила ее всеми возможными способами и отняла у нее все. Гермиона чувствовала каждую смерть — каждого маггла, волшебника, ведьмы, домового эльфа и гоблина, — которую они потеряли на войне. 34 смерти в битве за Хогвартс и члены семьи, с которыми она сталкивалась почти ежедневно, запечатлелись в ее душе. Чувство вины, которое она чувствовала, давило на нее с того момента, как она проснулась утром, и до тех пор, пока она не легла спать ночью, и даже во сне она не могла избавиться от него — лица преследовали ее во снах и кошмарах, постоянное напоминание о ее неудачах. Несмотря на то, что Дэйв поощрял ее, умолял быть нежнее к себе, она не могла этого так оставить. Если бы она сделала больше, была умнее, нашла крестражи раньше… Несмотря на то, что он напомнил ей о том добре, которое она сделала, о том, что волшебный мир, каким они его знали, был бы потерян без нее, она не могла проглотить горе, раскаяние и сомнения, которые она несла в себе. И Дейв знал, как она не любила своего мужа, и, несмотря на это, как сильно его измена причинила ей боль. И продолжал причинять ей боль. Дэйв был единственным, кто знал и понимал, насколько отчаянной была ее потребность в любви и принятии. И почему единственной причиной, по которой она вышла замуж за человека, которого не любила и который не любил ее, не так, как она хотела, чтобы ее любили, была ее отчаянная потребность быть частью семьи. И Дэйв знал, что ее самым большим страхом было одиночество и как потеря родителей заставила ее осознать, насколько одинокой, насколько по-настоящему одинокой она была в мире — как маггловском, так и волшебном. Итак, Дэйв знал о ней все: хорошее и плохое; светлое и темное; успехи и неудачи; сожаления и горе. Он был ее самым большим защитником, ее самым большим сторонником — единственным, кто по-настоящему знал ее, кто видел ее. И впервые за пять лет она боялась позволить своему целителю душ увидеть ее. Она глубоко вздохнула и, встретившись с ним взглядом, сказала: — У меня роман. Его лицо оставалось бесстрастным, но она увидела, как приподнялась бровь за стеклами его очков: — С кем? — Драко Малфой. — Тот самый Драко Малфой, который только начал работать с тобой в Министерстве? — Да. — Тот самый Драко Малфой, который сказал тебе не выходить замуж за Рона? — Да. — Тот самый Драко Малфой, который спас тебя от своей сумасшедшей тети? — Да. — Тот самый Драко Малфой, который называл тебя «Грязнокровкой» и мучил тебя в Хогвартсе? — Мы бы назвали это мучением? — Гермиона склонила голову набок, и когда Дейв непонимающе уставился на нее, она кивнула. — Да, этот Драко Малфой. Ее целитель душ снял очки и посмотрел на нее с задумчивым выражением лица. Вытащив палочку, он создал патронуса (симпатичную лисичку с пушистым хвостом), которая сияла. Прежде чем отправить письмо своей секретарше-сквибу в коридоре, он проинструктировал: — Скажи Элоизе, чтобы она отменила остальные мои встречи сегодня вечером, мы задержимся здесь надолго.

***

Итак, Гермиона рассказала ему все. Признание заставило ее почувствовать себя легче, но она также почувствовала нарастающее чувство тревоги, пока ее целитель изучал ее. У нее была последняя информация, которой она могла поделиться, та, которая волновала ее больше всего. -Что-нибудь еще? Гермиона закусила губу, прежде чем, наконец, произнести слова, в которых боялась признаться: — Я не чувствую себя виноватой. Это было причиной, по которой она жаждала увидеть Дэйва, поговорить с ним. Хотя она многое чувствовала по поводу своего романа — волнение, тревогу, замешательство и страх, единственное, чего она не чувствовала, по крайней мере, по отношению к Рону, было чувство вины. — Ты чувствуешь вину за то, что не чувствуешь чувство вины? С ее губ сорвался смешок: — Я так думаю… это… плохо? Давным-давно Дейв назвал Рона нарциссом, и в истинной манере Гермионы Грейнджер она прочитала все, что могла, о расстройстве личности. Хотя это не сделало ее более чуткой к Рону, это помогло ей понять своего мужа, и она перестала беспокоиться о том, что делает неправильно, осознав, что независимо от того, как сильно она старалась, сколько усилий она в него вкладывала, он никогда не изменится. Единственное, что она не могла осознать, это отсутствие чувства вины, которое демонстрировал Рон. Когда «Ежедневный пророк» печатал статью о его измене, он злился, разглагольствовал и неистовствовал; он называл их лжецами, оправдывался; и даже злился на нее. Как она смеет верить в эту чушь? — Гермиона, — Дэйв наклонился вперед, на его губах появилось подобие улыбки. — За пять лет, что я тебя знаю, я впервые слышу, как ты говоришь о том, чего ты хочешь, в чем ты нуждаешься. Гермиона всхлипнула, облегчение и утешение нахлынули на нее. — И хотя я не одобряю обман, — мимолетная улыбка на его лице исчезла. — Если ты знаешь, каковы последствия, и ты готова их принять… Она кивнула головой, когда ее целитель душ умолк. Она точно знала, что ей нужно было сделать.