Глава 42

Нам нужно поговорить Слова на бумаге так сильно поразили его, что он отступил на шаг. Он читал и перечитывал короткое предложение снова и снова, нацарапанное ее идеальным почерком. Это было три худших слова, которые можно было произнести… в любой ситуации, на любом языке. Он перевел их на все семь языков, которые знал, пытаясь выиграть время, чтобы разобраться в пергаменте. «Нам нужно поговорить» «Нам нужно поговорить» «Нам нужно поговорить» «Нам нужно поговорить» «Нам нужно поговорить» «Нам нужно поговорить» «Нам нужно поговорить» Все утро он не мог сосредоточиться — кофе, который она оставила, казался обжигающим на языке, бюджеты и сводки на его столе казались тривиальными и глупыми. После многократного прочтения одного и того же абзаца из Отдела по связям с Кентаврами, так и не усвоив слов, он оттолкнулся от своего стола и направился к двери — он должен был найти ее, он должен был поговорить с ней. Вместо этого он нашел Эвелин, которая сказала Драко, что Гермиона весь день на встречах с Кингсли. Пробормотав разочарованную благодарность, он поплелся обратно в свой кабинет, безуспешно пытаясь сосредоточиться на работе, но вместо этого смотрел на часы. Каждый тик был для него как удар, поскольку он отсчитывал моменты до конца. Он проигнорировал растущую стопку пергаментов на своем столе и вместо этого провел остаток дня, планируя, что он скажет. Если бы она планировала покончить с этим, он бы боролся. Он бы боролся за нее. Он был готов спорить, сказать ей, чтобы это не заканчивалось до того, как у них появится шанс по-настоящему начать. Он умолял бы ее дать им шанс. Это заставляло Драко смеяться, несмотря на холод в груди. — Малфои не попрошайничают, — он мог представить, как усмехается его отец. — Это ниже нашего достоинства. Ему было все равно — он бы просил, пресмыкался и умолял, если бы это означало задержать ее хотя бы еще немного. С тех пор он не был так счастлив, как когда-либо… Это было самое счастливое время, которое он когда-либо помнил. Но, если она хотела покончить с этим, то могла. Он не стал бы принуждать ее — это был ее выбор. Он мог бы с этим смириться, но он думал о том, как она смотрела на него — как улыбка осветляла ее лицо, как она, наконец, добралась до ее глаз, как они сияли, когда она смотрела на него, — и он знал, насколько безумно счастливой она тоже была. Если бы она захотела уйти от него, в чем он сомневался, он бы ей позволил. Он мог смириться с тем, что она ушла от него, он не мог смириться с тем, что она снова превратилась бы в печальную оболочку женщины, которую он знал всего несколько месяцев назад. Скрывала это так хорошо, с таким небольшим количеством трещин в ее венире, что даже те, кто знал ее лучше всех, кто утверждал, что она им небезразлична, даже не заметили этого. Но он сделал это, он увидел это и отказался позволить ей так жить дальше. Если бы она не хотела быть с ним, он бы жил, но он не смог бы жить, если бы она осталась с пронырой. Не потому, что он ревновал, а потому, что ему нужно было, чтобы она была счастлива, чтобы быть с кем-то, кто заслуживал ее, кто любил ее. С кем-то, кто видел, как сильно она сияла. Но также и тот, кто видел, как сильно ей было больно, и позволил ей разрушить стены, которые она возвела, чтобы защитить себя. Он чувствовал себя так, словно набросил одеяла на ее колючую проволоку, а теперь хотел раз и навсегда убрать их и помочь ей перестроить свою жизнь. Ему нужно было, чтобы она ушла от Рона, нужно было, чтобы она была счастлива быть с кем-то, кто заслуживал ее и любил ее так, как она нуждалась, не требовала, чтобы ее любили. Он в пятый или шестой раз репетировал свою речь «Останься со мной, Грейнджер. Пожалуйста …», когда бумажный самолетик со свистом влетел в комнату и ударил его сбоку по голове. Дрожащими руками он открыл его, надеясь найти служебную записку о дресс-коде или бюджетное предложение, но там ее идеальным курсивом было написано: У тебя найдется минутка поговорить? Он оттолкнулся от стола и вышел из комнаты — не уверенный, должен ли он броситься к ней или волочить ноги, чтобы потянуть время до того, как она закончит. Ее дверь была открыта, и он вошел без стука и захлопнул ее. Она с удивлением подняла глаза от своего пергамента и пристально уставилась на него. Ее лицо было серьезным, и хотя для большинства людей он был уверен, что она выглядит прекрасно, более чем просто прекрасно, сногсшибательно, он мог видеть явные признаки того, что она пролила слезы ранее — ее глаза все еще опухли, щеки все еще пылали, кончик носа покраснел. Ему хотелось броситься к ней, обнять, спросить, кто или что с ней это сделало, пообещать все исправить. Но он боялся, что слезы, которые она пролила, были из-за него, потому что она хотела закончить с этим. Он открыл рот, чтобы сказать все, что хотел, все, что планировал — спорить, умолять, умолять. Но ему не нужно было ничего этого говорить — потому что она улыбнулась, и у него перехватило дыхание — она была лучезарной и яркой, и это потрясло его, заставив замолчать. Она не сдвинулась со своего места за своим столом, но ее глаза заблестели: — Я собираюсь задержаться допоздна, чтобы поработать над некоторыми… вещами, если хочешь можешь мне помочь. Он уставился на нее, смех, смешанный со всхлипом облегчения, вырвался из его горла. Он подошел к ней и опустился перед ней на колени, взяв ее лицо в ладони и пристально вглядываясь в нее. Выбери меня, оставь его, не отказывайся от нас, — слова выветрились из его головы, ему даже не нужно было их произносить. Он проглотил все аргументы, которые планировал использовать, и с благоговением уставился на нее, глядя в ее большие карие глаза, которые мерцали. — Ты хочешь мне сказать, что хочешь… здесь? Она прикусила нижнюю губу и кивнула: — Я хочу тебя, Драко. — А как же твои драгоценные правила? Гермиона улыбнулась: — О Малфой, правила созданы для того, чтобы их нарушать.