to use you

— У госпожи есть имя? — ласково спрашивает новая кухарка, нанятая в поместье только из-за того, что необходимо провести светский прием, — чтобы очередной инвестор, опьяненный виски, речами Панталоне и обещаниями Дотторе, открыл кошелек. Она просит использовать титул и старая женщина по-доброму кивает, раскладывая на кухонный стол карточки с меню, от простого, вкусного и сытного, до наполненного одними деликатесами. Быть чем-то занятой, пускай это и исключительно женское занятие, организовывать праздник, неожиданно приятно. — А вы что любите? — спрашивает кухарка, когда они определяются с основными блюдами; поросенок, набитый яблоками. — Чтобы я знала, что готовить и в обычные дни. — Я… — она задумывается, пытаясь вспомнить. Обычно она ест тоже самое, что и Дотторе, блеклые, безвкусные похлебки. Теряет, правда, вес, но это неважно; муж еще кормится витаминными капельницами, а она давно потеряла аппетит. — Вы южанка? — неожиданно верно угадывает женщина. — Хотите, я сделаю форшмак? Или цимес? Я умею, не переживайте. В памяти наконец-то вспыхивает прошлая, кажущаяся такой далекой жизнь, где занавески были полупрозрачными, а за окнами шумело Таврическое море, а не плакала метель; где ужин полнился беседами, а не неловкими взглядами, и где разноцветная пища наполнялась вкусами, а не полезными веществами — А можно… печеный перец? Пожалуйста? — спрашивает она, как дитя, а не как хозяйка. Просит, как просила у матери, когда знала, что она составляет меню для кухни. — И чесночок? Да уксус? — радуется кухарка; моментально поднимает на ноги. — Нет, он… мне еще… — она смущенно краснеет под громкий хохот. Даже в момент слабости, в миг, когда она решает побаловать себя, она не забывает про комфорт Дотторе. Быть удобной уже так же естественно, как и дышать; правда, все равно мучительно. — Ну что вы? Он вас поцелует, даже если вы целый чеснок съедите, а после закусите луковыми колечками, — улыбается женщина; кажется, поднимает ладонь, чтобы ласково коснуться щеки, но так и не решается. — Вы себя видели? Она не разделяет восторг кухарки. — Знаете, ничего не готовьте. Не надо. Спасибо, — обнимает она себя за плечи и отодвигает стул, чтобы встать. — Делайте все, как обычно. Хорошо? Чужое разочарование ранит физически и она отворачивается, чтобы не видеть, как жалостливо смотрит женщина. На ужин все равно подают перец. Чеснок и уксус, правда, ставят отдельно, но она ни к чему не притрагивается; даже если желает, все равно не может. Уже и привычная серая похлебка не лезет в горло, и она покидает стол, голодной. Никто на это не обращает внимание. … Опять. Это происходит еще раз, еще раз и еще раз, хотя она каждый вечер обещает себе, что в последний. Но глаза закатываются и ладонь до боли сжимает простынь. Доктор разжимает кулак собственными пальцами; он тоже близко. — Стой, стой… я… — из груди не удается вытолкнуть ничего, что хоть немного походит на речь; каждое слово обращается в сладкий, тихий стон — и прямо Дотторе на ухо. — Еще чуть… чуть, — почти хнычет Доктор и упирает лоб в лоб. — Подож… меня. Кровать скрипит; дубовый корпус бьется о ковер, повешенный специально, чтобы заглушать звуки похоти; но мягкий ворс не спасает — ритмичный стук все равно наполняет помещение. Наслаждение наступает в одинаковый миг и сливается в грязный поцелуй; леди так не целуются, но она проталкивает язык в рот Дотторе, пока он, дрожа, отдает себя до последней капли. Проходит лишь минута или целая вечность, но он обмякает и отстраняется; перекатывается на соседние подушки и закрывает лицо руками. Она тоже ненавидит себя за это; за то, как каждую ночь проигрывает собственной похоти, хотя разум твердит не надевать кружевное белье, а мозг вопит, чтобы она прекратила, когда опускается на мужские колени. Дура, дура, дура! Она не знает, что сказать, и поэтому лишь целует ладони, которые расцарапала ногтями, пока Дотторе не открывает лицо. — Ты не подарок, — шепчет мужчина, пропуская между пальцами сбившиеся пряди; он уже знает, что надо медленно. — Царица меня за что-то наказывает. — Меня тоже, — вздыхает она и сухо целует мужское запястье. — Определенно, — закрывает Дотторе красные глаза и делает глубокий вдох, чтобы выровнять дыхание. Она поднимается на ноги; недолго исчезает за дверями купальни и возвращается, одетая в халат. Доктор уже тоже пришел в себя; сидит, оперевшись на подушки, и читает очередной отчет. Только вместо маски — тонкие очки. Она находит вороний лик под беспорядочно сброшенными на пол одеждами; аккуратно раскладывает вещи на диван, потому что не желает, чтобы в помещение заходила прислуга. Хочется рассказать, как продвигается подготовка, какое меню она подготовила на прием и с какими музыкантами и актерами уже договорилась, а с какими еще переписывается, но понимает — это не то, что следует обсуждать с Дотторе. А мужчина резко поднимается на ноги; щелкает пальцами и она немедленно подает и лик маски, и накидывает на голые плечи халат, и подставляет под босые пятки туфли. Он комкает в ладони отчет и уходит, не прощаясь. Она не расстраивается; только осознает, что уже плохо спит, когда остается в постели одной. Последующие недели она проводит одиноко; он не покидает подвал, а за день до того, как прибудут гости, вообще уезжает. … Светский прием проходит превосходно, даже если Доктор приезжает одновременно с инвесторами. Она подготовилась и к этому; у конюшни Дотторе уже ждал слуга и приготовленный, отглаженный костюм. Прекрасный ужин, который кухарка отрепетировала бесконечное количество раз и довела до абсолютной идеальности; мелодичная живая музыка, совершенно не мешающая тому, как инвестор и Панталоне беседовали; короткое театральное представление, от которого гости пришли в восторг и, когда она с леди удаляется пить коктейли и играть в бридж, подписанная сделка. Она мысленно хвалит себя. Хоть что-то хорошо вышло; она показала себя, как хозяйка, как достойная госпожа. Платье, которое она носила, уже лежит у двери и ждет служанки; ткань провонялась сигаретами. Она ненавидит то, как пахнет дым; уже искупалась и уже готовится к тому, что опять уснуть в пустой постели. За целый вечер она и Дотторе не перекинулись даже взглядами, не говоря уже хотя бы про одно единственное слово; они лишь стояли, немного соприкасаясь локтями, пока принимали благодарности за вечер. — Софи. Она так давно не слышала звук собственного имя, что даже не откликается; смотрит на собственное отражение, расчесываясь. Она давно не выглядела так хорошо; даже сняв макияж и распустив сложный пучок. — София, — зовет муж еще раз, трогая за плечо; он двигается бесшумно и она вздрагивает от неожиданности, выпуская из руки гребешок. Дотторе вздыхает; подхватывает гребень до того, как он падает, и взвешивает на ладони. Сделанный из китовой кости, это очередной подарок. — Вечер прошел чудесно. От тебя есть какая-то польза, помимо того, как хорошо ты греешь постель, — усмехается Доктор и осторожно пропускает между зубцами расчески еще закрученный локон. — Знаешь, когда мы одни, можешь звать меня Зандик. Глаза беспричинно наполняются слезами и она напоминает себе, что дура, когда незаметно вытирает щеки. — Мне сказали, что ты монстр. Тварь, — вырывается неожиданное признание. — Тебя не обманули, — усмехается Доктор; нагибается, чтобы поцеловать в затылок. — Но зачем мне мучать тебя? Я ученый. У всего есть причина и у всего есть повод. А ты, пока что, не сделала мне ничего плохо. Только… радовала. Это объяснение звучит разумно, но совершенно не утешает; успокаивает слабо или, кажется, порождает лишь больший страх. — Если я… буду полезной, ты не… — она боится сформулировать вопрос; боится осознать, как придется жить до самой смерти. — Будь полезной, — просто кивает Дотторе, не давая закончить. — И, говоря про полезность… мы давно не виделись, ханым. Тело пронзает рефлекторная дрожь; всего лишь слово звучит, как проклятие. Ладонь заползает в вырез сорочки и сжимает грудь. Софи жмурится.