to hurt you

Он что-то делает с сегментами, и старыми, и молодыми. Они приезжают в поместье, спускаются в подвал и уже не поднимаются, только крематорий выпускает в серое небо такой же свинцовый дым. Софи не знает, что чувствовать, когда очередной клон целует ладонь до того, как исчезнуть за тяжелыми дверями. Первые несколько раз она даже расстраивается, но быстро привыкает; лишь дежурно улыбается, принимая очередной комплимент, и спрашивает, что заказать на ужин; ведет себя расслабленно и гостеприимно, чтобы сегмент ничего не заподозрил. Дотторе за это хвалит; целует в лоб, касаясь невесомо ладонями в крови. Она не понимает, почему он просто не отравит каждого; для чего марает руки? Почему не соберет осколки собственной жизни на какой-то большой праздник и не поднимет в воздух бокал жидкой смерти? Она желает это предложить уже который день, но прикусывает язык и лишь утирает бурые перчатки подолами юбки. Может, муж нуждается в жестокости; может, когда умрет последний сегмент, уже она испытывает на себе насилие. Глупый страх. Он неоднократно повторял, что даже если бы и захотел, то не посмел бы. Он дал обещание Пьеро. — Леди София, — зовет Мили встревоженно; голос служанки дрожит. Слышно, как падает на холодный мрамор поднос. Приходится захлопнуть очередной сумерский путеводитель и опустить ноги на пол; она не помнит, куда подевались тапочки и выходит в главный холл, босая. Все равно единственные гости последние три недели — это призраки Дотторе. У входной двери стоят дети; неловкий, сутулый подросток, очаровательный мальчонка лет пяти-щести и совершенная крошка, кажется, лишь недавно научившаяся сидеть. Все красноглазые, сизоволосые, так тревожно держащиеся за руки. Ну нет. Это противоречит жизни. Это невозможно. Как? Зачем? Для чего? Мили уже прекрасно все понимает и удаляется, громко всхлипывая. Ох, какая же служанка исключительная дура; плачет, а не вытирает лужи у парадной двери. Софи мысленно ругает себя за это, за то, что думает про мрамор, а не про три несчастные доли. Мили стоило развернуть сани, на которых дети приехали, не пускать в поместье. Но она этого не сделала и рыдает, а Софи плакать запрещено, она ведь леди и потому молчит. Только лишь дрожит. Стоит злится на Дотторе, но она боится и гнев обращает на Мили. Ну как обращает? Кидает один единственный презрительный взгляд в затылок; большего себе не позволяет. А неловкое молчание затягивается; дети переглядываются. — Привет, — ощущая, как перед глазами темнеет, выдыхает Софи. Она опирается о дверной косяк, чтобы не упасть. Бедные дети. — Вы кто? — говорит старший мальчик и смотрит исключительно озлобленно; так смотрят забитые звери, ожидающий удар в любой момент. — Новая жена, — почему-то оправдывается она; звучит исключительно растерянно, не понимая, для чего Дотторе столь юные подделки. Ну какое научное мнение имеет щекастый младенец? А усеянный веснушками мальчишка, восточный акцент которого режет слух? — Новая? А была старая? — удивляется средний ребенок. Он беззубо улыбается уже выпавшими молочными зубами. — Нет, кажется не было. Тогда я просто жена… жена Дотторе, — окончательно теряется Софи. Она не знает, что делать и как быть; как позволить чему-то столь ужасному произойти? А мальчик делает шаг, первый, второй, третий, и кидается, чтобы обнять, вжимая лицо в шерстянной передник. — Вы такая красивая. Правда, она красивая, Зан? Подросток передергивает плечами; берет самое маленькое дитя и прижимает к себе; прячет, запахивая в мятый плащ. — Для чего мы приехали? — Я не знаю, — врет София и наклоняется тоже; средний мальчик немного тяжелый, но тоже радостно идет на руки. — Давайте я покажу, где детская. Маленький Зандик ласковый; рассказывает про гнедую лошадь, которая тащила сани, спрашивает, почему она пахнет, как пирожное, и смеясь, кидается к ящику с игрушками. Софи заказывает в ясли сумерский завтрак. … Они играют в шашки. Старший мальчик неизменно побеждает и постепенно расслабляется; даже берет с тарелки симит и просит, чтобы принесли мед. Она спрашивает, не желал бы он что-нибудь еще; он говорит, что кофте и пилав на обед. Слова звучат иностранно, но кухарка понимает; круглые бараньи котлетки и рис. Дотторе из Сумеру, убеждается она окончательно. Дети играют в деревянный конструктор. … Первый уходит подросток. Он спрашивает, умеет ли она играть в домино; она кивает, обещая, что подготовит игровое поле, зная, что он не вернется. Через час уже мальчик спускается в подвал. Он на прощание залезает Софи на колени, обнимает липкими ладонями за щеки и говорит, что скоро вернется. — Обычно папа вообще не зовет меня, — очередная беззубая улыбка освещает ясли. — Ну конечно. Наивный, еще такой маленький мальчик… для него Дотторе отец, не создатель. Неужели Доктор действительно был такой же? Но что случилось, что погасило эти ясные, любопытные глаза? — Можно называть тебя мама? — так легко спрашивает ребенок, когда приходит охранник. Софи кивает, улыбаясь. Она отчаянно сдерживается, чтобы не заплакать, дырявя ногтями собственные, сжатые в кулаки ладони. Дверь закрывается, и она подхватывает на руки дитя; просит у кухни подогретое козье молоко и поит с ложечки, пока миска не пустеет. Бутылочки нет и она догадывается, что вызывать молочную мать из соседней деревни — пустая трата времени. Так оно и есть; еще через час опять стражник приходит. Но младенец такой крошечный, такой невинный и за красными глазами не угадывается ничего, что напоминает желание власти и тяга к жестокости… Он чистая канва, белоснежный лист и София чувствует глупое желание спасать и оберегать. Дотторе, который второй предвестник Фатуи, который Доктор, тоже заслуживал кого-то, кто заступился за него. — Нет, — захлопывает Софи двери и возвращается к маленькой кровати. Крошка только что поел и вот-вот уснет; она рассказывает сказки про море и думает, была ли у настоящего Дотторе любящая мать? Нет, конечно нет, потому что он гневно врывается в ясли. — Отдай мне дитя, — муж крутит между пальцами скальпель. — Нет, пожалуйста, нет, — и хотя Софи еще ничего не просила, ни про что не умоляла, она не дает Дотторе подступить к кровати. — Он маленький… Никто не поймет, что клон. — София, не заставляй меня делать вещи, которые я знаю, что ты не простишь, — Дотторе прячет хирургический инструмент в карман и белая ткань изнутри становится красной. — Я заключил договор с богами. Почему муж не толкает? Почему не замахивается? Она не понимает; она так ждала физической или эмоциональной боли, что спокойствие Дотторе пугает. Но может, он боится оставить след. Или знает, что если ударит, то вместо страсти ощутит себя в ночи как насильник. — Я совру, я клянусь. Я скажу, что это мой сын. Пожалуйста, — и потому что единственное оружие Софи это покорность, она падает на колени. — Это же ты. Просто маленький. Я подарю ему… тебе… детство, которое ты заслужил. — У тебя еще будут дети. Настоящие. — От тебя? — вырывается из груди отчаянный всхлип. — Если тебе захочется, София. Я обещаю, что младший сегмент получит безболезненную смерть. Они спускаются в подвал; она ожидает увидеть кровавые лужи, но помещение абсолютно стерильное. Она все равно прижимает дитя к себе до последнего, пока Дотторе не указывает на хирургический стол. На крошечное лицо ложится крошечная маска. Доктор кивает на тихо гудящий аппарат. — Он не проснется. Ничего не почувствует, — объясняет он, открывая какой-то клапан. — Нажимай. — Что? Доктор заламывает ладонь и вдавливает большой палец в маленькое отверстие между трубками. Она пищит, надеясь вырваться, но муж сжимает запястье крепко; наверняка останутся синяки. Аппарат оживает. — Это последний, — вздыхает он, опуская подбородок на плечо Софи. Она не двигается; задыхается рыданиями, ощущая, как расслабляются крошечная ладонь, до того так крепко держащая за мизинец. — Больше никого? — давится она всхлипами. Если бы Доктор не держал, то упала бы. — Никого. Только ты и я, — соглашается Дотторе, звуча практически влюбленно. — Но я не против и добавить кого-то третьего. Мужская ладонь ложится на живот.