to be first, to be FIRST

Красное вино не заканчивается: льется реками, будто кровь в лабораторный сток. Алкоголь приносит облегчение. Софи в последние недели окончательно теряет себя. Каждый раз, когда закрывает глаза, видит сизоволосое дитя и чувствует, как ослабевает хватка крохотной ладони. Но она отвлекается, забывается каждый раз, когда бокал ударяется о бокал. Красное вино и красные глаза — все, к чему сводится жизни Софи. … Панталоне красивый, как картинка. Кажется, Софи говорит это вслух, потому что Дотторе замирает, так и не отпив вино. — Что, милая жена? — и вороний лик маски опускается на колени; исключительно для того, чтобы они повстречались взглядами. Она неловко, немного пьяно смеется и пожимает плечами. — Ты меня услышал. — Софи, тебе очень повезло, что я нахожу тебя очаровательной, — спустя какое-то мгновение, Доктор решает не злиться, а рассмеяться тоже. Она осознает, что не дышала, пока ждала, как он отреагирует. — Прости… Я… — румянец заливает щеки, а тело бьет мелкая дрожь. Не стоило столько пить, не стоило позволять, чтобы алкоголь развязал язык. — Я желаю только тебя, просто… — Я знаю, что ты подразумевала. Я считаю точно так же, — неожиданно добродушно, практически миролюбиво, отзывается Дотторе. Мужчина пересаживается на диван, где сидит она, и осторожно, так, чтобы она видела каждое движение, опускает ладони на плечи; притягивает к себе на колени и целует в щеки. Софи боится, что соленые на вкус; боится, что он поймет, как много времени она проводит, плача. — Мне нравилось, как ты боялась меня; нравилось, как ты дрожала… — вспоминает Доктор и брачную ночь, и первые недели совместной жизни. — Но когда это пройдет? — Я стараюсь. — Я для тебя человек, а не монстр лишь тогда, когда мы в кровати, — вздыхает Доктор. — Что ж, это уже что-то. … — Стой, — пищит она, едва сдерживая боль. — Подожди, Зан, пожалуйста. Он замирает между толчками, но все еще внутри до болезненного глубоко. — Дыши, — просит Доктор, замечая, как сильно она напрягалась; как втянула живот до того, что виднеются кости. — Что не так? Ты казалась… готовой. — Я знаю, — всхлипывает она, легко толкая Дотторе в грудь. — Прости. Он все равно не отстраняется; лишь немного раскачивает бедрами, вызывая у Софи рефлекторную дрожь. Она тянется, чтобы опять скомкать простынь, но муж перехватывает ладони и заводит за затылок; наклоняется и целует в уста, которые на вкус, как вино. — Расслабься, — просит муж; вторая ладонь опускается между соединенными телами и легко поглаживает самое главное, чувствительное место. — Я не могу, — стонет Софи. Даже ласка не помогает; даже сладкий поцелуй не отвлекает от того, как до боли напряженно тело. Удивительно, но Дотторе покидает лоне; перекатывается на соседние подушки и притягивает к себе на грудь. — Что не так? — он мягко массирует позвонки. — Такого не было и в брачную ночь. — Не надо было… останавливаться. Если быстро, я бы потерпела. Зандик сжимает за щеки почти до боли, заставляя взглянуть себе в глаза. — Дурочка, — нажимает он на каждый слог и отпускает руки. — Эй, — неловко смеется Софи. … В кабинет осторожно стучатся. Доктор отрывается от книги, но только лишь из-за того, что это очередной древний текст, наполненный сказаниями, а не знаниями. Скука опять тревожит рассудок; он очень надеется, что за дверями стоит София. Она не лекарство от тоски, но отлично украшает течение времени теплыми объятиями, когда послушно садится на руки, и тихими, сладкими звуками, которые дарит только на ухо; так старательно притворяется, что она — воспитанная леди, а не наслаждается всеми прикосновениями ровно также, как и он. Может, Царица не ошиблась. Но порог, увы, переступает служанка. Мили выглядит довольно взволнованно; нервно мнет пальцами кружевной фартук, смотрит только на пол и молчит. Каждое слово приходится доставать — благо, пока еще не щипцами. Легкое раздражение закрадывается в мысли. — Чего тебе, мышка? Молчание затягивается; он считает про себя до десяти. Если Мили не откроет рот до того, как он закончит счет, то оправится в подвал. — Госпожа плачет, — Доктор доходит до девяти, когда служанка подает голос — тихо-тихо шепчет; действительно пищит, будто грызун. Из груди вырывается смешок. — Насколько мне известно, это естественное состояние Софи. Дотторе прекрасно известно, как жена проводит дни; глубоко несчастная и лишь притворяющаяся, что нет, стоит лишь переступить порог спальни. Но мягкая кожа под устами соленая на вкус, даже если и пахнет цветами ванили. Удобная, послушная жена, не человек. Вздыхая, мужчина встает; бросает под ноги служанки пузырек с таблетками. Девушка вздрагивает так, будто о носки туфель ударилась пороховая бомба. — Проследи, чтобы Софи добавили это в суп. Она же обедает? — Нет, — блеет Мили, будто это она понесет наказание за то, что Софи, как ребенок, демонстративно переворачивает тарелки и ест только тогда, когда на ужин спускается он. — Тогда в чай или в вино. Мне все равно, — уже не сдерживая раздражение, пожимает Дотторе плечами. — И скажи, что я изволил провести новогодний праздник — пусть чем-то займется. … Через час разведчики сообщают, что Капитано наконец-то подохнул, еще и ради какой-то благородной цели; Новый год для Дотторе превращается в настоящий праздник. Чудеса случаются. Раз в пятьсот лет, конечно, но ожидание того стоит. … Муж возвращается, нет, врывается в помещение спальни, так гремит дверь. Шаги звучат взволнованно, но не зло. Может, удачный эксперимент, про который Дотторе не терпится рассказать? Она поспешно утирает глаза и пальцами растягивает себе рот, пока улыбка не становится на место. Софи ловит себя на мысли, что это ненормально — определять чужое настроение по тому, как стучат набойки. Хотя так она знает, чего ожидать: нежность или насилие. — Жена? — зовет Доктор. Она слышит, как он раздвигает балдахин. — Я купаюсь, — хрипло звучит собственный голос. Дотторе переступает порог купальни. Он что-то бормочет про рождественское дерево, которое уже установили в главный зал. Это звучит, как похвала, и Софи лепечет тихое спасибо. Каждый мужской жест наполняет спешка. Он срывает с себя костюм, не жалея застежки, — чуть ли не разрывая дорогую ткань, — и плюхается между мраморным бортиками. Вода выливается на пол, на тапочки Софи. Она же только и успевает, что поджать ноги; обнимает себя за колени, стараясь не занимать пространство. Была бы возможность, то растворилась бы, сбежала в водосток. Личное пространство привилегия даже последней служанки, да кого-угодно, даже лошади из конюшни, но не Софи. — Что-то случилось? — наконец, подает она голос, а Доктор дергает за лодыжки, притягивая к себе. Софи на миг уходит под водную гладь, а ведь можно было просто попросить, про сказать… Она не ожидала этого и закашливается; он же целует между дрожащими лопатками и крепко обнимает за стан. Не извиняется, конечно же; наверняка даже раздраженно думает, какая она неуклюжая. Хотя нет, судя по тому, куда устремляется вторая рука Дотторе, он вообще ни о чем не думает. Ну и хорошо. Не то, чтобы она ожидала чего-то другого, тупая кукла. Закрывая глаза и откидываясь на широкую грудь, Софи послушно раскрывает ноги. — Надеюсь, ты ничего не планировала на вечер, — щекочет шепот ухо. Очередная издевка… Софи не покидает поместье, а в последние дни — и помещение спальни тоже. Поэтому она не отвечает, и лишь подставляет рот под поцелуй. Язык и палец проникают в тело одинаково бесцеремонно. Пускай. Она еще хотя бы от этого получает удовольствие, действительно живя только между ласками и толчками. … Целый день в постели, целый день целуясь и выжимая один другого до капли. Целый день, что они спят или что она принимает от Дотторе очередной подарок; диван тонет под вельветовыми коробками. — Если после этого не случится ребенок, я убью себя, — сообщает Софи, разливая между бокалами вино. Она не шутит, даже если звучит весело. Доктор знает про это тоже, и лишь целует в плечо; валится на подушки, обессиленный. Но не проходит и час, как все начинается заново. … Созданная для того, чтобы быть элегантной леди, воспитанная так, чтобы стать чей-то высокопоставленной женой, Софи мечтает только о любви и отчаянно ищет счастье в похоти. Не выходит, не получается, потому что она, кажется, где-то ошибается, когда привычно стонет: — Мой Предвестник… Мой вт… Мужчина в ответ не целует; мужчина в ответ замирает и красные глаза смотрят неожиданно холодно. Внутри все сжимается, и страсть обращается в чудовищный страх. Она так ненавидит, когда это происходит, когда вроде бы все неплохо, а уже через миг абсолютно паршиво и она не знает, где спрятаться. Особенно, когда вжатая Дотторе в матрас. — Не так, — он замахивается, но пощечина опускается на шелк подушки. Хлопок оглушает уже зажмурившуюся Софи. Она дрожит, как последний осиновый листок. — Ну что же ты? Тебе известно, что я не ударю тебя, — издевается Доктор, слизывая с щеки соленый след. — Просто назови меня правильно. Но он и есть Второ… И до Софи внезапно доходит; мозаика складывается воедино — и непрекращающийся секс, и подаренная тиара, и новая карета, и норковый полушубок. — Первый? — Софи приподнимается, уперевшись локтями в матрас. — Первый?! Ох. И страх сменяет липкое, темное удовлетворение. В несчастье даже пародия на власть ощущается, как благословение. — Зандик, — восхищенно выдыхает София. Она сжимает ладонями лицо Дотторе и счастливо расцеловывает. — Зандик, это же великолепно! Он не отстраняется, лишь подставляется под необычно искренний всплеск нежности. — Позволь узнать, почему тебя это так радует, — тихо смеется Доктор, закапываясь пальцами в затылок Софи, чтобы она не отстранилась. Она и не собирается; толкает Дотторе в грудь, заставляя упасть на противоположный край кровати, и седлает ноги. Он позволяет это; даже расслабляется. — Как это может не радовать? — удивляется Софи, вычерчивая губами дорожки по мужской груди; повторяет узор за черными венами. — Тебе-то с этого что? — скалится Доктор; запускает руки под подол шелковой рубахи, мнет пальцами мягкую плоть, заставляя вжаться в пах еще сильнее. Жар собственной похоти влажно касается твердости чужой; она медленно раскачивает бедрами, прекрасно осознавая, что лишь тонкая ткань отделяет от очередной ошибки. Впрочем, она ничему не учится уже которую ночь. — Ты не покидаешь дом, — напоминает он. — И единственные, с кем общаешься — я, прислуга и Панталоне. Я думаю, многие даже не знают, что я женат. — Но мне все равно приятно, — глупо отзывается Софи. — Ты — все, что у меня есть. И лицо, исписанное шрамами, ожогами и редкими веснушками неожиданно кривит жалость. Что-то, чего она еще не видела. — Ох, София… София, София, София… — он убирает руки, он замирает и он смотрит так, будто видит в первый раз в жизни. — За что Царица тебя так? Девушка невинно пожимает плечами. Дотторе скидывает с себя на кровать и отодвигается на самый край. — Тебе стоит вернутся в отцовское поместье. Недели на три. Или месяц, — и до того, как Софи воспротивится, он вскидывает ладонь. — Это не наказание. Ты ничего не сделала. — Я не понимаю, — прижимает девушка к себе уголок подушки. Может, когда он Первый, она уже недостойная супруга? Зандик не отвечает; встает и уходит. Софи рыдает до того, пока не засыпает. … На утро приходит Царский приказ: Капитано — Первый Предвестник посмертно. Софи целый день прячется в прачечной, забравшись с ногами в медный таз. Она до крови разгрызает ногти. Служанка приносить благие вести; Доктор уехал в Нод-Край.