to miss you - not canon, but nc-17

Три безумные ночи, или проклятие любви ощущается ровно так же, как и чума. … Про новость, которую меняет жизнь в поместье, Доктор узнает невзначай, разбирая накопившиеся за недели бумаги. Между отчетами, которые не переслали в Норд-край, лежит черный конверт. Похоронная телеграмма. Он даже не подозревает, о ком придется горевать, когда вскрывает письмо; предполагается, что подохнул очередной ассистент или инвестор, но на глаза попадаются первые строки и он замирает. Нет. Это невозможно. Кто позволил, чтобы это случилось? Доктор комкает пергамент и встает так резко, что падает стул. Он седлает лошадь, хотя только приехал, и отправляется на Юг; верит, что это розыгрыш или ловушка. А может, очередной виток женской истерики. Мили же подбирает брошенный лист, когда подметает кабинет. Она плохо читает, особенно курсив, но медленно, борясь за каждое слово, доходит до самой важной детали. Мир рушится и мир, одновременно, совершенно не меняется. Она зажимает ладонями рот. Нет, нет, нет. … Предплечье украшает не жгут, а черный платок, когда Доктор вкалывает себе в запястье очередной коктейль бодрости. Он не помнит, когда спал в последний раз — кажется, еще до того, как сослал Софи. Но бессонница — не единственное опрометчивое последствие, и он поднимает глаза от бумаги, которую не в состояние прочитать уже третий раз. Смысл ускользает — перед глазами совершенно другие строки. Заплаканные служанки — это что-то привычное. Но обычно они имеют совесть не рыдать так открыто и не пока моют пол; или хотя бы не тогда, когда он работает. — Мышка, — раздраженно обращается он, потому что не знает ни одного имени. — Прекрати или же я подарю тебе достойный повод, чтобы плакать. Хотя отвлекает совершенно не женский плач, а тяжесть в груди. Неужели совесть? Он чувствовал себя только так, когда положил ладони на горло Сохре. Но с Софи все не так — он ничего не сделал, чтобы это произошло. Черт, он вел себя достойно! Не любящий муж, но и не тиран — про что еще мечтать леди? И они отлично сошлись — физически уж точно. Доктор не понимает и устало трет виски. — Я-я ску… скучаю по Софи, — так по-детски отвечает Мили и прячет лицо в передник; трет глаза до того сильно и грубо, что у Дотторе проскакивает мысль перехватить женские ладони, лишь бы она перестала. Глупое желание. — Софи сделала сознательный выбор, — вздыхает он устало, поднимаясь на ноги и обходя стол. — Но если не перестать хныкать, можно очень скоро увидеться еще раз. Он толкает мыльный таз, специально переворачивая на пол. Он скучает тоже, но признаться про это — принять собственную слабость. … Говорят, Софи утопилась, как только прибыла на Юг. Говорят, что она остановила экипаж и, разогнавшись, спрыгнула в обрыв. Неизменно такая покорная, такая послушная, и… Что ж, Доктор знал, что это произойдет, рано или поздно. Софи была хрупкой даже до того, как прозвучал свадебный марш. И он опять клянется себе, что ничего не сделал для того, чтобы она окончательно надломилась. Но где пролегает разница между стонами боли и стонами страсти? С Софи тяжело было понять. Говорят, она была беременна. Говорят, говорят, говорят! И прислуга, которая сопровождали экипаж, и седовласый отец, и обезумевшая мать, и даже рыбаки, которые отчаянно спешили, гребли под обрыв так, что сломалось весло, но все равно не успели; Софи исчезла под волнами. И ничего не подтвердить и не опровергнуть, потому что тело не находят, даже если лодки каждый день патрулируют побережье; даже если Доктор повторяет прыжок Софи, но находит лишь оправдание тому, почему покраснели глаза. … В первую ночь, проведенную в пустой постели, Дотторе ни на миг не смыкает алые глаза. Он скучает по Софи. Как идиот. Как человек, а не пер… второй предвестник, сила которого равняется божественной. То, что было между ними — не любовь, а вожделение, но результат все равно похожий; он не знает, как засыпать один. Этого ли желала Царица, когда положила на алтарь церкви брачный контракт? Это ли планировала, когда сжала ладонь Софи у перьевой ручки и чуть не порвала договор, против воли вдавливая в пергамент росчерк чужой подписи? Подарок, черт побери. Царское благословение за то, что он достал гнозис — как будто он когда-то изъявлял желание жениться… он просил дополнительное финансирование, а получил лишь свадебные подарки, все еще лежащие неоткрытыми где-то в поместье. Может, уже вскрытые и разворованные слугами. Впрочем, отец Софи владел всеми судостроительными верфями Снежной, так что у сделки был финансовый оттенок. Дотторе вздыхает и переворачивается на бок, но сон все равно не приходит. Все, что он знал про Софи, когда явился в замок, было три вещи: покладистый нрав, тихий характер и слабое сердце. И то, что она уже была «старая дева». Обычно знатные дочери выходили замуж в восемнадцать, а Софи было двадцать пять. В первую же брачную ночь он узнал еще некоторые детали. Беседуя между стонами, между короткими перерывами в страсти, и удивляясь тому, как тяжело было насытиться: она южанка, она играет на пианино и она вышивает. А еще любит, когда он входит в один толчок. Часовая башня пробивает полночь. Он скучает по похоти, которую она удовлетворяла; запрещает менять наволочки, которые пахнут, как она, не выбрасывает шелковые сорочки и не трогает халат, небрежно брошенный Софи на зеркало. Это недостойное поведение для кого-то вроде него, но он не знает, как прекратить. Разум наполняют опасные мысли. Он же Доктор. Иль Дотторе. Что такое смерть для того, кто расщепил себя на осколки? Он стонет в собственные ладони. Может, клонировать Софи? Лишь укрепить хрупкое сознание, а все остальное оставить так, как было — Дотторе нравилось и то, что она не была особенно умной, и то, как она тихо проводила собственные дни, занимаясь исключительно женскими делами, и то, как ласково касалась кожи поцелуями. Софи сгубил лишь собственный разум, повторяет Доктор в очередной раз — даже если и врет, даже если самому себе. Он знает, что произошло в действительности, но признавать отказывается. Софи сгубили ладони, которые он заносил, но не опускал в удар; Софи сгубили слова, которыми он жонглировал, будто ножами; Софи сгубил страх, который он подпитывал; Софи сгубила встреча с сегментами-детьми — это окончательно сломило хрупкий разум. Он исправится. Он обещает, — как минимум из-за того, какой тяжкий и кропотливый это труд, создавать телесные подделки. Доктор сбрасывает одеяло на пол и отворяет двери спальни; дорога в подвал недолгая и вся полнится воспоминания. Он сжимает запястье Софи, торопясь в приют спальни, смеясь и шепчась, будто подростки. Исключительно часто целуясь, даже не доходя до двери. Падая на пол у кровати, забываясь и не запирая замок. Столько бессмысленной страсти… Она заполонила особняк, она отравила воздух, и она носила имя Софи. Может, это было чародейство? Чей-то приворот? Но Дотторе человек науки и не верит в волшебство, даже если и анатомия, и психология слабо объясняют это звериное, ненасытное влечение. Он улыбается, вспоминая, как Софи краснела, когда прислуга повесила у кровати ковер. Чтобы хоть немного заглушить звуки, наполняющие поместье каждую ночь — хотя, конечно, главный слуга придумал какое-то другое объяснение. Они не были близки, они даже не были друзьями, но они были чертовски хорошими любовниками — редкое явление, когда брак заключается лишь для того, чтобы ублажить власть. Дотторе подарит Софи еще один шанс. Но по пути в подвал он опять слышит плач. Пронзительный и уже знакомый. Мышка сидит посреди прачечной, стирает, — видимо уже так долго, что покраснели и лопнули ладони, а вода окрасилась в розовый — и рыдает. — Опять из-за леди Софи? — устало спрашивает мужчина, облокотившись о дверной косяк. Служанка кивает. — Вы едва ли были близки. Но Доктор ничего не знает про настоящую жизнь в поместье. … Мили любила Софи. Даже если госпожа постоянно поучала, как кланятся и как разговаривать, постоянно учила, что в молчание золото, она все равно была такой доброй и такой несчастной, что не любить было не просто невозможно, а было бы грешно. Первые три недели Мили даже не знала, как зовут леди, которой она прислуживает — госпожа просила использовать только титул. Имя девушки служанка случайно услышала от Дотторе. София. Правда, на иностранный манер звучало немного по-другому. Милая Софи, красивая Софи, в которой Мили почему-то видела себя — или абсолютную себе противоположность, который одновременно и мечтала, и не хотела становиться. Может, наивно желала поменяться местами, не понимая, почему жена кого-то богатого, кого-то властного такая несчастная… даже если Дотторе — монстр, даже если тиран и насильник, Мили полагала, что справилась бы. Не расклеилась и не спрыгнула в обрыв… Но в Софи неизменно было что-то больное, что Мили, сирота из деревни, тихо презирала. Отчаянное нежелание жить, наверное, даже если окруженная шелками, даже если с золотыми сережками… что-то совершенно незнакомое для бедной служанки, которая боролась за каждый день, за каждый час, за каждый миг, чтобы хотя бы не ложиться в холодную кровать голодной. Эти обкусанные ногти и расцарапанные руки, которые приходилось обрабатывать каждое утро. Эти синяки, которые укрывали ноги и живот. Эти по-детски перевернутые тарелки, которыми приходилось докармливать с ложечки. Но не все, связанное с Софи, имеет привкус горечи. Госпожа читала, много читала и часто вслух, и Мили нравилось думать, что она делает это специально. Госпожа вышивала и даже подарила Мили передник, где изобразила, как мышки, одетые, как люди, водят хоровод. Госпожа вязала и, когда господин позволял, Мили и она спускались в поселение, где раздавали корзинами с крупами и теплые вещи, созданные дрожащими пальцами Софи. Праздники, которые она устраивала. То, как по-человечески общалась со слугами. Подарки, которые сделала на Новый год. То, как разрешала в воскресенье спускаться в церковь и прикрывала перед Дотторе. Но некоторые мысли про леди все равно отравляет зависть. Метки, которые не получается спрятать ни локонами, ни высокими воротниками. Вещи, которыми господин заваливал диван, вельветовые коробки, новые книги, кружевные сорочки. Ванные, которые она принимала каждый день и пахла цветами или сладостями. Каждый стон, которые Мили подслушивала у двери, когда приходила в неправильное время; каждое мокрое пятно похоти на простыни, которые уже не успевала отстирывать; каждый поцелуй, который Дотторе дарил Софи без стеснения, считая, что прислуга — продолжение мебели. Каждая нечаянно и специально подсмотренная близость, от которой живот сжимал странный, пульсирующий жар. Но ничего из этого Мили, конечно, не говорит вслух. Она не умная, но и не тупая, и знает, что Дотторе не понравится ничего, что она могла бы сказать про Софи. — Мы были, — лишь отзывается служанка, чем вызывает страшный, злой смех. — Какая ты преданная, — издевательски звучит мужской голос. — Почти как собачка… даже если ты мышка. Доктор, наверное, тоже очень скучает, раз тратит собственное драгоценное время, чтобы говорить со слугами. — Она была очень хорошей, — вздыхает Мили и незаметно прячет под другими, уже постиранными вещами факт того, что украла из спальни Софи чулки. — Да, — лишь соглашается господин и растворяется в ночи. Интересно, чем он занимается в пустой постели? Мили сглатывает странный ком, сдавливающий горло, и неуютно ерзает, стараясь ослабить напряжение между ногами. … На вторую ночь Дотторе замечает, что из спальни пропали некоторые вещи Софи, и это выбешивает. Может, потому что он надеялся, что уснет, если прижмет к груди шелк сорочки, пахнущей цветами ванили. Может, потому что он громко и ясно приказал ничего не трогать, пока он не скажет обратное. Может, потому что он не знает, как еще переживать горе. Доктор мечется у кровати, будто загнанный в капкан зверь, и то и дело бросает взгляд на туалетный столик Софи. Чего-то не хватает, но он, даже при любви к тому, чтобы мысленно вести учет абсолютно всему, не осознает, чего именно. Духи? Масло? Крем? Помада? Он дарил Софи столько всего и она ровно столько же привезла, когда переехала, что он имеет ни малейшей мысли, что исчезло — только знает, что между баночками не зияла такая пустота. В руки ложится китовый гребень; между зубчиками спутанными висят медно-коричневые волоски — ох, он так раз думал, из чего вырастить клон. Биологический материал — неплохое начало. У Софи были прелестные, шелковые пряди, которые было приятно накручивать на кулак и которые она укладывала на большие бигуди — они неизменно падали и терялись между одеялами, стоило лишь предаться похоти. Даже не накрашенной, не желающей соблазнять, Доктор все равно находил в Софи что-то исключительно привлекательное. Даже если хлопковые сорочки заменяли шелковые, даже если между грудями стоял горчичник, даже если ноги обнимали шерстяные носки. Красота Софи была в покорности и в отзывчивости; что-то, что тяжело воссоздать, что тяжело повторить и что не изуродует ни пуховое одеяло, ни теплая одежда. Он даже не хотел, чтобы она мерзла — неоднократно закутывал в плед, когда уходил в первыми рассветными лучами или неоднократно заставлял просыпаться и накидывать на себя что-то. Может, это была не только похоть, но и собничество. Или… нет. Даже назвать это чувство, даже позволить промелькнуть между мыслями — глупость. Слабость. А гнев окончательно сжимает рассудок, когда он осознает, что пропали книги, которые читала и не дочитала Софи — они лежали открытыми, а закладки заменяли жемчужные и бриллиантовые нити. Кто посмел? Кто?! Он и так потерял контроль, и так допустил, чтобы Софи ускользнула в постель смерти… и непослушание прислуги лишь преувеличивает ощущение бессилия. Он же приказал ничего, ничего не трогать! — Служанка! — распахивает Дотторе двери; створки ударяются так громко, что кажется, что трясется потолок. Конечно, дежурит идиотка-мышка, но уже хотя б не плачет — хватило пригрозить выколоть глаза всего еще один раз, чтобы она наконец-то умолкла. — Да, господи? — прячет слуга глаза в пол и поднимается на ноги. — Где вещи Софи? — но вопрос обращается в шепот, стоит лишь сделать вдох. Замешательство и удивление, а после — мгновенное узнавание, и взгляд заполняет неясный туман. Фантазия и реальность, желание и действительность… тонкие грани размывает знакомый цветочный аромат. Доктор вжимает Мили в дверной косяк. Она сдавленно всхлипывает, но он игнорирует протест; руки заползают под передник и многочисленные юбки, и гипотеза про исчезнувшие вещи подтверждается — под ладонями скользят шелковые чулки. Он узнает кружево; такое же под платьями носила Софи. И перед глазами темнеет. — Ты пахнешь, как она, — хрипит Доктор, жадно вдыхая знакомый аромат с чужой кожи. Он дергает за кончик русой, мышиной косички, чтобы служанка запрокинула затылок — чтобы впиться губами в бешено бьющийся пульс и представить, что это Софи. — Как ты посмела? Но Мили чего-то такого и желала — ощутить себя в роли госпожи. … Это было глупо — не только воровать духи, но и осмелиться нанести на себя. Но запах Софи дурманит мысли и напоминает про ночи, когда она и Мили готовились к тому, что скоро придет Дотторе; как леди мазалась блестящими кремами, как расчесывала пряди, пока они не начинали блестеть, как выбирала полупрозное белье и просила помощи с завязками. Желание затмило мысли именно тогда в самый первый раз. Дурманящий мысли аромат, исходящий от шелковой кожи, переливающейся в пламени свечи, и чарующее тепло под пальцами, стоило завязать лишь первый бант. Софи позволяла касаться себя, даже если особой надобности не было; Мили поправляла кружевной бюстгальтер, касаясь мягкой, податливой плоти, Мили скользила пальцами между торчащими позвонками, видя, как расползаются мурашки, и Мили не знала, кому завидует — Софи за то, какой она была прекрасной, или Дотторе, которому не надо было одергивать ладонь, касаясь кружевной резинки. Она хотела быть и первой и желала узнать, как ощущает себя второй, утыкаясь в нежную грудь или стягивая зубами очередной исписанный жемчужинами комплект. Это были греховные мысли и Мили знала это; молилась каждое воскресное утро, чтобы Бог освободил, чтобы Бог помиловал, но каждую воскресную ночь подслушивала, как скрипела кровать. Наверное, это и привело к тому, что она украла и духи, и чулки, и книги… что они для мертвой? Госпожа была бы не против, чтобы Мили порадовала себя, и не одними лишь вещами, потому что служанка ощущает не страх, когда господин вжимает в дверной проем. — Простите, простите меня пожалуйста, господин, — жалко стонет Мили в собственную ладонь и запрокидывает затылок; в лицо впивается клюв маски, а в уста — злой, голодный поцелуй. Тело дрожит. Она так желала этого, так часто представляла себя вместо Софи, когда уже узнавала каждый звук за закрытыми дверями — и тихий, плачущий стон, означавший первый толчок, и молитвенный шепот, когда госпожа сдавалась перед волнами наслаждения. — Дура, — хрипит Дотторе и больно мнет плечи, прижимая к себе. Она чувствует твердость чужой, злой похоти, упирающейся в живот, и едва сдерживает восторженный всхлип. — Идиотка. Знакомый жар разливается между ногами, заставляя развести колени, чтобы оседлать мужское бедро. — Накажите меня, — просит Мили, поднимая ладони, чтобы нежно прикоснуться к груди Дотторе, как прикасалась Софи, но Доктор не позволяет; заламывает руки за затылок. — Ты сумасшедшая, —выдыхает мужчина, но накрывает уста еще раз; Мили открывает рот, не сдерживая уже стон, и язык Дотторе моментально проникает между зубами. Так яростно, так грязно; он знает, что она лишь дешевая подделка, но не может перестать; каждый раз, когда морок почти рассеивается, он наклоняется к груди Мили и делает глубокий, судорожный вздох — будто тонет, будто только лишь прорвал водную поверхность. И знакомый аромат опять позволяет забыться. — Я прикончу тебя, — опять шепчет Дотторе, но не кинжал, а поцелуй трогает сквозь ткань сорочки сосок. Новое, неизведанное до того ощущение проникает между позвонками и заставляет выгнуться в прикосновение. Еще, еще, еще — Мили извивается, не подозревая, что в реальности существовало до того сильное удовольствие, и вырывает ладонь из мужской хватки; закапывает ладонь в сизые пряди Дотторе, чтобы он не отстранялся — чтобы он продолжал посасывать, мять между губами сосок правой груди, пока над левым издевается лишь пальцами. Он в ответ кусает, и стон обращается всхлип. — Еще, — вырывается против сознательной воли примитивное желание. — Еще, еще, еще. Мили просит, потому что действительно хочет, а не потому что так обязывает брачный договор, и мужчина разрывает ткань сорочки, и мужчина затягивает за передник в помещение спальни, и мужчина хлопает дверьми. Толчок, и Мили падает на кровать. Доктор нависает над уже послушно разведенными ногами. Матрас провисает, принимая на себя сдвоенный вес. А простыни тоже пахнут, как Софи. Когда щелкает ремень, Мили осознает, что облизывается. Доктор пальцами проверяет, чтобы она была готовой, даже не снимая, лишь отодвигая уродливое, простое белье, и хрипло смеется. — Какой позор, мышка, — вздыхает господин практически разочарованно и заставляет слизать сок собственный похоти с ладони. Влага блестит в пламени свечи, медленно разливаясь между бедрами и даже соскальзывая на простынь. Мили еще ничего так в жизни не желала; она лишь немного поворачивает затылок, чтобы задохнуться, уткнувшись в наволочки Софи. И горло сжимает стон от одной лишь мысли, что это другая ладонь сжимает податливую плоть, это другие уста опять пятнают грудь и что это другой язык так по-хозяйски изучает рот. Она не желает Дотторе. Как Дотторе не желает Мили, но никто не осмелиться про это сказать. Доктор входит резко, без предупреждения и в один толчок, заставляя Мили содрогнуться и сжаться вокруг неожиданной, но так приятно обжигающей, растягивающей длины. Он, конечно, не дает времени привыкнуть, моментально задавая быстрый, наказывающий ритм, от которого трясется кровать. Каждое мужское движение — грубое, каждый хлопок плоти о плоть вырывает из груди то ли всхлип, то ли вопль. Но Мили этого и хотела; Мили опускает ладонь туда, где они слились в единое целое, и гладит, касается себя, как касалась и гладила, когда подслушивала. И тело сокращает дрожь, и ритм Дотторе сбивается; он даже останавливается на миг, выходит до того, что лишь набухшая, уже капающая головка остается внутри Мили, и опять входит до того резко, что она ощущает, как ударяются яички о зад; что она сдавленно пищит от боли, переходящей в наслаждение и что она перешагивает за край дозволенного. Наслаждение сжимает тело, сокращает живот и ноги спазмами, а после — расслабляет так, что кажется, исчезают кости. — Софи, — стонет Доктор; хнычет Мили. Он проливает собственное семя себе в ладонь — потому что это, до последней липкой капли, принадлежало Софи. Мили смотрит на это, ощущая себя неожиданно жалко. Глаза наполняются слезами, потому что даже духи, даже чулки, даже книги не вернут леди и не позволять занять место госпожи. — Убирайся, — шипит Дотторе, указывая на дверь. — Немедленно. Мили дрожащими ногами выскакивает в коридор и слышит, как рушится мебель. … На третью ночь Дотторе спускается в подвал, прижимая к груди китовый гребень.