to remember you / part 2

Первый поцелуй и первый секс разделяет всего час времени. Брачная ночь начинается неловко. Софи еще лишь переодевается, когда Дотторе вваливается в помещение спальни и щелкает пальцами. Служанка, юная девушка с мышиными глазами и волосами, сжимает предплечье, — немой, мимолетный жест поддержки, — и покидает помещение. Муж, про которого она не просила, которого она не желала, выглядит опять исключительно недовольно. Он закрывает, захлопывает двери до того, как порог переступает повитуха, и поворачивает замок. Обязательная свидетельница того, что брак консумировали, гневно стучится, но что Софи, что Доктор, никто не отвечает на возмущенные крики. Дотторе валится в кресло и скидывает на пол туфли; каждое движение пропитывает раздражение. Он даже в церкви вел себя так — ворчал, фыркал, язвил и замолчал только тогда, когда Царица сжала ладонь Софи и вдавила подпись в брачный контракт. Не то, чтобы она отказывалась, лишь немного медлила, думая, снять ли перчатки, чтобы на испортить ткань о перо, испачканное чернилами… Но подруга почему-то взбесилась; впрочем, она не была терпеливой и в обычные дни тоже — что уж говорить про грандиозное мероприятие? Софи мало что понимает, только знает, что это брак ровно настолько, насколько банковская сделка. Правда, за второе самое большое состояние в Снежной, она рассчитывала на кого-то, кто не второй предвестник, тиран и деспот. Монстр, говорит Царица так нежно, что голос дрожит; выдыхает прямо на ухо, накидывая на глаза Софи белоснежную вуаль и соскальзывая пальцами по груди, которую приподнял корсет. Тело опять пронзает холодок, и Софи возвращается в настоящий миг, где, впрочем, все тоже очень плохо. Доктор лениво сидит, развалившись между декоративными подушками. Маска скрывает лицо, но тело все равно говорит, нет, вопит про недовольство. Словно бы она желала этого! Софи молила, чтобы Царица передумала, Софи валялась у маменьки под ногами, Софи плакалась каждому, кто только слушал… но царский приказ не оспорить — только воспринимать, как благодать. Эх. В покорности кроется спасение, как и в смирение. Ну, или про это можно надеяться. Софи смотрит на Дотторе настороженно и чувствует, как немного дрожит. Но все равно не запахивает халат. В стеснение нет ничего благородного. А красный взгляд в тени маски скользит по кружевной ткани. Не любовь, так похоть, но она выживет. — Налить тебе вино? — исключительно мягко звучит собственный голос. Молчание. Долгое, призванное унизить, но она лишь отворачивается, смотря, как пляшет каминное пламя. Не двигается, пока он не позволит — показывает, что знает собственное место. — Уже на ты? — наконец, отвечает мужчина. — Могу на вы, — легко исправляется Софи. — Так налить? Он кивает. — Можно на ты, — благосклонно отвечает Доктор, принимая бокал, и в первый раз называет по имени: — Так уж и быть. Считай, что это свадебный подарок, София. Она опускает взгляд на собственную грудь, где мерцает тяжелый бриллиант. — А я думала это, — Софи стоит между разведенными мужскими ногами готовится, чтобы совершить следующий шаг; делает большой глоток и не морщится, не закашливается. — Я особенно щедрый, значит. Очередная пауза. Они ударяют хрусталь о хрусталь, и каждый пьет за что-то, что не случится. Брак, который благословила Царица, не расторгается. Собираясь с остатками мужественности, смелости, которой она даже не знала, что обладала, она опускается на колени Дотторе; он каменеет — то ли от наглости, то ли от неожиданности. Но Софи все равно, лишь бы не оттолкнул и не ударил. — Можно поцеловать тебя? — хрипло звучит собственный голос. Она целовалась только с конюхами и то, в двенадцать лет, совершенно по-детски, когда старшие мальчики подсаживали на лошадь или спешивали. А Дотторе опять кивает. — Ты очень дрожишь, — лишь буденно замечает он. Она медленно-медленно наклоняется так, чтобы не задеть клюв маски, и накрывает мужские уста своими. Такие обветренные, будто бы искусанные — она ожидала чего-то другого, мягкого и величественного, но шершавая поверхность неожиданно напоминает, что муж все таки человек. Они пили одинаковое вино, а вкус все равно смешивается между губами в терпкий коктейль. Ничего не происходит. Мир не рушится и кровь не обращается в яд, но Софи все равно не двигается целый миг. Испуг затмевает страсть; тело бьет дрожь, но она отгоняет страх — позволяет, чтобы жажда победила. Маска позволяет представить кого-угодно, но мысли все равно о Дотторе; и загадка чужой внешности лишь подогревает плотоядный интерес. Что скрывает вороний лик? Лицо, изуродованное ожогами? Исполосованное шрамами? Или же это просто преграда, позволяющая скрываться от собственной человечности? Каждое новое, опасное предположение туманит рассудок. Чужой рот манит, но Софи стесняется. Правда, лишь на миг, потому что она углубляет поцелуй. Стоит лишь протолкнуть язык, как мужская рука, до того лежащая неподвижно, опускается на стан и прижимает к груди. Хорошо. Она этого и добивалась, и она обвивает ладонями широкие, сильные плечи; разводит ноги, чтобы упереться бедрами в твердеющий пах. Софи, еще когда переодевалась, еще когда меняла свадебное платье на соблазнительный комплект, приняла решение, что получит удовольствие. Она знала, что отцовские деньги, который он пообещал Дотторе, защищали от пытки. Все другое можно пережить. Брачная ночь обратится в истинный кошмар, если расплакаться и свернутся в клубок на кровати, и брачная ночь пройдет замечательно, если разжечь в собственной груди желание. Софи действует осторожно, еще изучая Дотторе, внимательно следя, как он реагирует на каждое прикосновение — но пока он ведет себя, как сытый хищник, а не кровожадный зверь, и она мысленно намечает, где проходит грань дозволенности. Один неверный жест и монстр, про которого так предупреждали, обнажит клыки. Но пока он кусается лишь лениво, лишь игриво, но позволяя отстранится. Главное, чтобы Доктор ощущал контроль. Софи и не претендует на доминирующую роль. Когда жар в груди уже невозможно сдерживать, она отстраняется. Желает спросить, можно ли уже раздеться… Можно ли начать и наконец-то закончить то, ради чего он, собственно, и пришел. Доктор вскидывает ладонь, стоит лишь открыть зацелованный рот. — Я предполагал, что ты дура. Софи удивленно поднимает брови. Оскорбление или позвала? Неожиданное замечание выдавливает из груди судорожный, сдавленный выдох. Между позвонками расползаются мурашки. Страх, который немного приглушили и алкоголь, и долгий поцелуй, возвращается. Где она ошиблась? — Но ты даже не посмела коснуться маски, — добавляет мужчина. — Похвально. Не ошиблась. Хорошо. — Я вижу, что тебе не терпится задать какой-то тупой вопрос. Нет, она снимается, когда я лож… — Ты хочешь меня? — опережает Софи, потому что даже если вопрос и тупой, он совершенно другой. Софи наплевать на вороний лик. Снимается он или нет, покидает ли лицо, когда Доктор ест и спит — все это неважно… Она знала, на что шла, когда соглашалась на брак. Брак, который надо консумировать до того, как запоют первые петухи, или же Царица исключительно сильно разозлится. У двери повитуха ждет алой простыни. — Ты так быстро пьянеешь? — он кивает на бокал, еще не опустевший даже на треть. — Нет, — немедленно отрицает Софи. — А тебя можно желать лишь нетрезвой? — И едва ли добровольно, — добавляет Доктор. — Тебе разве не сказали, что я монстр? Софи не сдерживается — закатывает глаза и перехватывает ладонь Дотторе, заводя под подол прозрачной ночной сорочки. Она ощущает влажной жар собственной похоти уже давно; даже до того, как они поцеловались. Это немного пугает. Она не понимает, она стесняется и она страшится слабости, податливости собственной плоти… на что так легко отзывается каждый нерв? Что желает каждая мышца? Откуда в груди такой первородный, грязный грех? Может, манит расстегнутая рубашка, под которой угадывается кожаная портупея. Может, растрепанные пряди, так небрежно падающие на лоб. Может, маска и ощущение опасности. — Ох, — удивленно отзывается мужчина, потому что ощущает под пальцами мокрый след. Софи вздрагивает от неожиданности, когда он не убирает ладонь, лишь прижимает к влажной ткани. Дрожь, которую до того вызывал страх, сменяет другой тремор, другое волнение. — Ох, — все равно дразнится Софи и поддается в прикосновение бедрами. И даже если она действует инстинктивно, ничего не ведая о близости, — только ожидая боли, крови и дитя, если повезет, — из груди вырывается стон. Звук собственный похоти смущает и она прячет грязный, тихий всхлип в ухо Дотторе. Он вздрагивает и он подхватывает на руки; поднимается на ноги, чтобы опуститься на кровать, и двигается так легко, будто она ничего не весит.

Это воспоминание колется, режется, болит. С Софи он не ощущал себя, как насильник и зверь; в Софи неизменно и каждый раз таилось темное желание.

На какое-то время они немеют, лишь целуются лежа, изучая один другую ладонями; лишь касаясь неожиданно ласково, забывая и про страх, и про жестокость — просто наслаждаясь, как тепло ощущаются чужие уста, как мягко скользит кожа. Часовая башня пробивает полночь, а они так и не отстраняются, так и не останавливаются; она задыхается и слабое сердце яростно колотится о мужскую грудь. — Тихо, тихо, ну же, — шепчет Дотторе, проталкивая руки под Софи, чтобы немного приподнять от постели, чтобы зафиксировать румяное лицо между локтями. — Самое интересное еще даже не началось. Муж дает отдышаться; муж считает пульс пальцами и заговаривает вновь лишь тогда, когда Софи успокаивается. — Значит, мне не соврали, — шепчет Доктор и опускает ладонь на мягкую грудь, где все еще подрагивает сердце, что потеряло собственный ритм. Он сжимает податливую плоть, надавливая пальцами. — Слабая, хрупкая жена… Казнь, замаскированная про брак — интересное решение… но кто я такой, чтобы отказываться? Он не дает ловить собственные уста поцелуями, по-ребячески дразнится; между губами всего миллиметр, но когда она, обездвиженная, поддается в прикосновение, он отстраняется. И так несколько раз, пока Софи уже не сдерживает недовольный вздох. — Такая нетерпеливая, удивительно, — вибрирует между сплетенными телами смех. — Я давно такого не встречал. Но издевки, которые он шепчет, опустившись, чтобы расцеловать грудь, не задевают. Они ощущаются вымученно, как защитный механизм — как единственное, что он умеет. Под губами Дотторе твердеет сосок; похоть наливает грудь, делая особенно чувствительной, и Софи выгибается, закапываясь в подушки. Очередной стон удается проглотить, но руки против воли опускаются на мужской затылок. Она хотела бы притвориться, что близость происходит против воли, будто она — лишь безвольная марионетка чужой страсти, но не выходит. Кого Софи обманывает, когда уже разучилась говорить, используя голос лишь для того, что хныкать и всхлипывать, когда поддается в каждое прикосновение, будто дешевая куртизанка Но стыд лишь подогревает желание. — Возьми меня, — просит Софи, стараясь звучать, как героиня любовной повести, но выходит молитва. Она добавляет поспешно: — Пожалуйста. — Еще рано, — обжигает мужское дыхание тонкую кожи под ребрами. — Я не собираюсь терять единственный шанс… Доктор не договаривает, лишь подносит ладонь и убирает прядь, упавшую на глаза. Вороний лик мешает, чертовски мешает, но даже сквозь тонкие прорези видно, как горят красные глаза. — Может болеть, — звучит хрипло короткое предупреждение. — Я знаю, — кивает Софи, поворачиваясь так, чтобы коснуться губами ладони, что еще обнимает лицо. — Можно я увижу тебя? — Просишь еще один свадебный подарок? — в тени маски расцветает оскал. Доктор садится Софи на ноги и между телами, что уже не прилегают, мгновенно залезает холод. Камин не спасает. — Это та самая жадность, про которую предупреждал святой текст… — Ну пожалуйста, — по-детски просит Софи. Она гладит пальцами мужской живот, то и дело заползая на тазобедренную кость, окруженную черными венами. Тело Дотторе — это то шрам, то ожог, то след от иголки. Но Софи не отдергивает ладони, Софи только касается осторожно, боясь причинить боль. Он замечает это и хрипло смеется. — Я не хрустальный. И это все давно зажило, — Доктор перехватывает запястье и надавливает на особенно глубокий шрам, след чей-то челюсти. — А насчет маски… сделай для меня кое-что, и я подумаю. — Что? — моментально отзывается Софи, хотя уже подозревает, о чем речь; Дотторе медленно разводит ноги, опуская щекотные поцелуи на колени. — Это, — он нажимает на слово так же, как нажимает на живот, не давая двигаться, — не больно. Если не противиться, конечно. Софи почему-то ожидала, что мир пошатнется и мир изменится, но ничего не меняется, когда мужская ладонь собирает возбуждение между влажными складками; когда один единственный палец осторожно входит в самое заветное место. Боли нет, действительно. Лишь легкий дискомфорт от неожиданности, от непривычки; от того, как легкое давление медленно заставляет расслабиться. Доктор смотрит в лицо, впитывая каждое, даже самое мимолетное выражение. Выжидает. Софи неуверенно кивает и он делает первое, пробное движение. Это приятно, это приносит удовольствие, хотя она тревожно ждет, когда уже наступит боль; только про это и предупреждали. А Дотторе проталкивает второй палец исключительно легко, и немного сгибает; у Софи дергаются ноги, но Доктор, тихо смеясь, лишь перехватывает колени и заводит к груди девушки. Так меняется наклон, так меняется угол и так меняется глубина; потолок вспыхивает салютами и Софи ощущает, как дрожит. Муж удивительно ласковый; он целует в кость лодыжки и позволяет закинуть ноги себе на плечи. — Еще, — требует же Софи, выгибаясь бедрами в прикосновение. — Так? — он опять сгибает пальцы, задевая то до дрожи чувствительное место внутри. — Или так? Он задает темп, от которого хочется втянуть живот, от которого каждая мышца между ногами сокращается, будто бы надеясь продлить наслаждение — а оно нарастает каждый миг. — Ах, можно и не отвечать. Я и так все понял, — не дает Дотторе перехватить собственное запястье, замедлить себя. — Лежи смирно, или же я остановлюсь. Но приказной тон быстро сменяет нежное воркование; прямо на ухо. — Тш, тш, у тебя отлично получается. Осталось лишь немного. Софи поворачивается на звук. Дотторе зацеловывает протестующий стон; забирает себе в горло, сжимая подбородок пальцами свободной руки. Она сдается, и ровно тогда же тело обволакивает жар, который, кажется, растворяет кости. Давление, которое до того нарастало между ногами, сменяет удовлетворение, которое расходится жаркими волнами вместе с новыми толчками. — Какая послушная жена, — усмехается Доктор, отстраняясь; он не убирает ладонь, продолжая наслаждение. Софи мечется между подушками, тихо постанывая; напряжение, до того пульсациями сжимающая внутренние мышцы, затихает и сменятся на ленивое блаженство. — Иль Дотторе, — стонет Софи и слепо закапывается пальцами в мужской затылок. — Иль Дотторе… — Да? — обжигает шепот плечо; голос звучит хрипло, просочившийся нотками похоти. На горло стекает голодный поцелуй — не один, а целое множество, и каждый, оставляющий след. Она опять нетерпеливо, исступленно ворочается и использует собственное тело, чтобы прижать к кровати. В живот упирается твердость, которую ни с чем не спутать, но мысли почему-то занимает то, как мягко Доктор обрамляет лицо ладонями, не давая вертеться. — Тш, тебе же нравится, — целует он в висок, слизывая проступивший пот. Из груди вырывается низкий, утробный стон, но только на ухо Дотторе, только для него. — Я не могу, — закрываются против воли глаза. Самое первое наслаждение в жизни отупляет и отбирает последние капли и без того слабой воли; она обнимает Дотторе так, будто он единственное, что реально. — Но ты уже, — напоминает муж и опять целует, но уже в лоб. — И я думаю, нет, я планирую повторить это еще несколько раз. Софи смеется, но вздрагивает, когда Дотторе впивается зубами в кость ключицы. То ли стон боли, то ли всхлип страсти, но абсолютно примитивный, первозданный звук покидает рот. — Надеюсь, ты еще не устала, — добавляет мужчина и зализывает укус. Каждое прикосновение вызывает дрожь, каждое прикосновение обжигает, и Софи желает вновь раствориться в наслаждение. Кожа покрывается мурашками. — Ты обещал… Сними, — противясь невероятной, приятной усталости, она вытягивает ладонь, но замирает. Не осмеливается. — Я соврал, — издевается Доктор, но наклоняется, поддается в прикосновение. — Защелки сзади. Судорожно, путаясь пальцами между сизыми прядями, Софи находит тонкий замок. Сердце опять больно колотится, опять задает нездоровый ритм, и мужская ладонь ложится на грудь; требовательное прикосновение сменяет ласковое поглаживание. Волнение затмевает глаза черными точками; она уже предвкушает, что увидит, и не важно, человек или монстр взглянет в ответ. Но до того, как маска падает на простыни, Дотторе накрывает глаза Софи ладонями и целует. — Нечестно, — вырывается смешок; она не сильно противится, конечно, отвечает на поцелуй и послушно открывает доступ в рот. — Позволь взглянуть, ну пожалуйста. — Да, конечно, один лишь миг, — и обнаженная щека прижимается к груди; и клюв маски уже не давит в плечо. Но ладонь Дотторе не убирает и Софи делает глубокий вдох, чтобы опять возмутиться. Зву обращается в глухой стон, потому что между ногами медленно нарастает давление; каждая мышца растягивается, подчиняясь твердости чужой страсти. И лишь погрузившись по самое основание, Доктор разрешает взглянуть на себя. Шрам, пересекающий горбатый нос; редкие, бледные веснушки, рассыпавшиеся под алыми глазами, и тонкий, подвижный рот; брови, сведенные в напряженную нить… Ох, и Софи ощущает, как он дрожит тоже. Боится. Она не дышит и она не моргает. Она накрывает впалые щеки ладонями и удивляется нежности кожи, которая, кажется, давно не видела солнечный свет и ровно столько же не ощущала чужое тепло. Доктор жмурится так, будто ожидал удар, и ластится в прикосновение. — Ты красивый, — шепчет она; и смотреть, не насмотреться, и глядеть, не наглядеться.

Это было абсолютное и мгновенное принятие.

Он впивается пальцами в изголовье кровати; костяшки белеют от того, как сильно напрягается. — Тихо, или я не сдержусь, — просит муж и опять накрывает глаза Софи руками. — Не смотри на меня так. Пожалуйста. Первый толчок осторожный, тоже медленный; но каждое движение бедрами лишь увеличивает темп, и Софи теряется, тонет под волнами новой страсти. Проливается семя и из груди вырывается высокий стон, и еще до того, как Дотторе падает на грудь, до того, как она подставляет уста под поцелуй, в дверь стучаться. Царская повитуха. — Черт, — Доктор легко прикусывает за плечо до того, как грязно выматерится. Речь незнакомая, пустынная. Он садится. Софи садится тоже и опускает взгляд на кровать. И уже другой страх пронзает рассудок раскаленными иглами. — Я была невинной, — шипит София, вглядываясь в шелковую простынь. Ткань влажная, ткань мокрая, ткань испорченная всевозможными жидкостями близости, но не в крови. Может, подвело желание, может, сгубила неожиданная нежность. Она нервно сбрасывает одеяло на пол, надеясь отыскать хотя бы проблеск чего-то розового или бурого. Ничего. — Честно, — нарастает паника. — Я клянусь. — Какая разница? — пожимает плечами Дотторе. Он лениво нащупывает между подушками декоративный, украшенный рубинами кинжал. — Протяни ладонь. Софи послушно разжимает кулак, который даже не знала, что сжимала, что ногтями впилась себе же в плоть. Какой-то миг мужчина не двигается; лишь всматривается в дрожащие руки. — Считай, что это третий свадебный подарок, — наконец, вздыхает Доктор. — Четвертый, — поправляет Софи и алые глаза, которые уже не скрывает маска, встречаются с карими. Ничего не мешает разглядеть довольный оскал. — Как тебе угодно, — и Софи зажмуривается, ожидая, как сталь коснется руки. Но Дотторе режет себе бедро, окропляя простынь алыми каплями. Софи не сдерживает удивленный протест, такой тихий и взволнованный писк, когда Доктор толкает с кровати, когда он в один раздраженный жест стаскивает постельное белье и, не одеваясь, не прикрываясь, выкидывает за дверь. Створки хлопают так, что трясется потолок. — Кажется, мы что-то делали, — и Софи ощущает на себе тяжелый взгляд, когда садится на голый матрас. — Да, мы чем-то занимались, — вырывается из груди согласный шепот, даже если мысли наполняет лишь недоумение. Он так легко поверил, так легко развеял страх, так легко защитил…. Софи целует свежий порез, слизывает капли крови с острой тазобедренной кости. В груди опять разрастается желание. Она поднимает на Дотторе глаза, все еще касаясь губами бледной кожи. Греховное видение.