to piece all together - not canon

1. Он почти не спит; сторожит механизм, где созревает новая жизнь. А если и закрывает глаза, то видит лишь блики упущенной жизни.  … Дотторе будит поцелуй. Один, второй, третий и он еще некоторое время притворяется, что дремлет, чтобы растянуть редкий момент нежности. Дыхание Софи мягко щекочет лицо; она не дура, наверняка видит, как дрожат веки за сизыми ресницами.  — Зандик, — шепчет милая жена на ухо. — Просыпайся. Я голодная.  Он только этого и ждет; резко садится и переворачивает так Софи, подминая под себя. Утренняя плоть — слабая, подвластная низменной похоти, и он упирает твердеющий пах между ногами девушки.  — Не по этому, не по этому! — хохочет Софи. Но поскольку в жизни он не слышал, чтобы она действительно смеялась, сон неожиданно наполняет тишина; только лишь уста девушки двигаются в оскал широкой улыбки.  Стоит проснуться, но не хочется, совершенно не хочется, и Дотторе лишь издевательски тянет: — Ах, ты подразумевала завтрак… — он скользит губами между ключицами Софи, пока не поддевает зубами тонкую бретель ночной рубашки. — Что ж, придется еще подождать… — Зандик! — притворно ужасается девушка.  Она постоянно носила это лицо в действительности, так что сон воссоздает лик напуганной Софи исключительно правдоподобно.  Дотторе наклоняется, чтобы заткнуть любой, даже самый логичный протест поцелуями, как картинка превращается в ночной кошмар; Софи синеет и откашливается, выплевывает на шелковые подушки капли морские водоросли и черную гниль.  Доктор просыпается и подскакивает на ноги; инкубатор пищит и очередной клон превращается в мокрый комок плоти прямо перед глазами.  Уже пятая неудача. Софи отчаянно не желает возвращаться к жизни.  2. Первая брачная ночь проходит и наступает утро. Софи рассматривает потолок купальни и ничего, совершенно ничего не понимает. Только боится того, что грядет, и испытывает слабую головную боль. Служанка, похожая на серую мышь, приносит завтрак прямо в постель. Софи смотрит на белоснежные, поменянные простыни, и закрывает глаза; жмурится до боли, пока под веками не вспыхивают фейерверки. Они напоминают свадебный салют. — Где Дотторе? — дрожит собственный голос. — Не знаю, — испуганно отвечает служанка. — Господин работает. Софи кивает. Она даже не трогает завтрак; переодевается в закрытое платье, чтобы скрыть исписанные синяками плечи, и садится на подоконник. День проходит исключительно пусто и незаметно; Софи не существует, пока двери спальни не отворяются вновь. День? Неделя? Месяц? Она, если честно, даже не знает; время существует, но не для Софи. Муж приходит, приходит в холодной крови. — Постой, — вскидывает Доктор ладонь до того, как она поднимается на ноги. Он медленно снимает медицинский халат и бросает на пол; туда же направляются и перчатки. Он моет руки, и Софи ощущает себя, как что-то хрупкое и драгоценное, когда он наконец-то подходит и позволяет обнять себя. Она прячет лицо, красное и мокрое, в мужскую грудь.