to deny you - not canon

Шумит океан. Закат окрашивает горизонт в алый, и рыбацкие лодки превращаются в крохотные точки, возвращаясь в поселение. В птичьи крики вклинивается еще один голос. О нет. Она мечтала про забытье, она бредила про смерть, но вода покидает легкие и девушка откашливает на песок собственную грусть. Даже смерть не желает Софи, и она судорожно рыдает, катаясь между выброшенными на берег лодками. Такими же сломанными. Все болит. Особенно живот. Между юбками расплывается красное пятно. Сгусток между пальцами крошечный, но Софи уже не плачет, а воет, как загнанный в угол зверь. Она так мечтала про дитя и вот она, любимая доченька — капля на ладони, которую голодно слизывает океан. Она не знала, что беременна. Она бы не прыгнула. Течение выносит Софи на пустой, заброшенный пляж. Экипаж где-то далеко и где-то высоко; непонятно, как она пережила падение, непонятно, почему не утонула. Может, это просто злая шутка. Или предсмертная агония. Софи очень надеется, что второе, и потому ждет, пока умрет. Но сознание не меркнет; темнеет только небо. Сгущаются тучи и сгущаются мысли. Она думает про Дотторе; он, наверное, очень разозлится, когда узнает. Если узнает. Он уехал в Нод-Край, безграничную пустошь — уехал и сослал Софи обратно в отцовский дом, потому что она, наверное, была плохая жена. Софи гладит опустевший живот. Даже убить себя она не сумела. Бесполезная идиотка. Истерика опять сжимает горло и она поднимается на ноги. Мокрое платье тяжелое; особо того не желая, Софи валится на колени между двумя перевернутыми лодками. Она смутно узнает, что это за пляж. Родительский, который она видела из собственной спальни. Поместье недалеко, но она не вернется. Замерзнет насмерть, если уж не разбилась и не утонула. Главное, конечно, не быть найденной. Но знакомая собака, охотничий пёс при поместье, тычется под бок и лижет лицо. Крики наполняют слух и Софи оказывается спасенной. … Поместье наполняет запах болезни и постоянная ругань. Родители пререкаются уже третий день; каждый раз, когда целитель, которому за молчание платят государственными бюджетами, покидает помещение. То для того, чтобы заварить очередной лечебный чай, то для того, чтобы перекурить. Прогноз неутешительный, и от этого крики лишь усиливаются. — Она будто призрак, будто труп! Погляди! Матушка размахивает руками. Отец нервно мечется между колоннами. Софи лежит в собственной кровати, детской, укрытой розовыми перинами, и смотрит в потолок. Все дни одинаковые и она, оказывается, очень больная. Снова маленькая, и снова мать не досыпает целые ночи, чтобы контролировать каждый вздох и каждый выдох. Столько всего отдано, чтобы Сонечка выросла и стала Софи. И столько же — чтобы не пришлось ставить надгробие. — Я не знал, — защищается отец. — Каждое письмо — ложь. Она и тебе писала, что все хорошо. — Она не вернется к Дотторе, — шипит в ответ матушка. Софи похудела на пятнадцать килограмм за короткий брак. — Я едва ли смогу противиться, когда он придет. Он Иль Дотторе. Даже деньги… Богатство и влияние ничего против того, что может второй предвестник. — Значит, пускай поверит, что Софушка умерла. Мне все равно. Сделай что-то, — мать не сдается; мать сжимает за запястье и трясет, проверяя, чтобы под пальцами еще билась жизнь. Софи стонет в ответ. Она хочет к Дотторе. Только подле Дотторе в жизни существует смысл. Он — все, что было, есть и будет. — Он явится в поместье, когда узнает, — не сдается отец. — Мне все равно, — повторяет мать холодно. — Дом большой. Я запру это крыло. Надену траур. Лично вырежу языки прислуги, если придется. Выколю глаза. Это отчаяние абсолютное. Софи не понимает. Матушка так желала, чтобы она вышла замуж. Издевалась, подшучивала и оскорбляла. Чужие дочери уже второй раз беременные, все графини уже нянчатся с внуками, а ты, Софи, старая дева, и у меня только собаки. Что же теперь не так? Все так, как мать хотела. Софи не жила для себя. То для матери, — но в ответ мама доводила до истерики, а не обнимала. То для того, чтобы Царица не скучала; не подруга, а кукла, проект из податливой плоти. И для Иль Дотторе. Даже если для кого-то, как он, лучшая жена — это мертвая жена. Матушка опускается на колени подле кровати и говорит тихое прости. … Она ни за что в жизни не боролась. Все получала, поднесенное прямо под ноги, и все принимала, даже если не сильно хотелось. Но когда в поместье заезжает черная карета с вороньими гербами, Софи бьется о запертые двери спальни. — Пустите меня! Но стража слушается только мать. Мокрый Иль Дотторе и отец про что-то говорят. Служанка не дает выйти на балкон, даже если София пинается и кусается; сражается так, будто бы мужчина — спаситель, а не самый страшный кошмар. Карета уезжает. Матушка говорит, что Дотторе уверовал в смерть Софи. Правда, он тоже выжил, когда повторил прыжок, и девушка надеется, что он догадается и вернется; может, какая-то служанка оговорится и слухи дойдут до Мили. Пожалуйста. Она исправится. Прекратит рыдать. Софи выбирает горе. Сознательно.