to revise time, to deny

Он возвращается. Поверженный, но он возвращается. Софи садится в кровати, думая, что это очередной ночной кошмар. Но Дотторе, которого она видит, когда закрывает глаза, только бьет и издевается. Тень у двери дрожит; от усталости или от стужи, или от того, что проиграл. Добро неизменно побеждает; дружба, сотканная за недели, превозмогает вековое величие. И Зандик уже не Иль Дотторе, которого называют Доктор; он еще чуть-чуть, и опять отвергнутый предатель. — Муж? — она трет глаза, слабо веря, что он не сбежал в пустынную глушь. Он уезжал, как первый предвестник; он возвращается, как изгой. Дотторе не писал и не отвечал, а она так и не отправилась в отчий дом. Софи слышала, отдалено, что он сотворил что-то ужасное — и она видела судебный приказ, где четко сказано, что он убил Сандроне. — Что произошло? — все равно спрашивает девушка, осторожно поднимаясь на ноги. Мужчина не движется. Памятник собственной гордыни. — Дотторе? — может, он ранен? Может, это клон? Паркет скрипит под босыми ногами и Софи сокращает расстояние до вытянутой руки. Она тоже дрожит, а в груди так тесно, что тяжело дышать. Страх звериный, нечеловеческий, и девушка чувствует, что плачет; но все равно тянется, как бабочка летит на пламя. Ладонь опускается на вороний лик, и в ответ не следует оплеуха. Доктор просто вздрагивает и уже не дрожит; не дышит, кажется, тоже. Софи очень, очень медленно нащупывает под пальцами застежки маски. Механизм щелкает и лицо, обычно безэмоциональное или самоуверенное, встречает покрасневшим глазами и искусанными губами. Он выглядит несчастно; не как деспот, который наслаждается рыданиями, а как… — Зандик? Доктор падает на колени; просто подкашивается, будто срубленное дерево. Софи вздрагивает, но не отшатывается — не успевает, а мужские руки, дрожа, обвивают ноги. Холод просачивается через шелк ночной рубашки. — Злостный мир… вновь отверг меня, — он шепчет, пряча лицо в грудь Софи. Глубокий вдох щекочет полотно кожи; мужские ладони на миг сжигают стан так сильно, что останутся синяки, и прижимают, притягивают к себе. Дотторе дышит Софи; он, избитый и отверженный, находит пристанище в мягкости смертной плоти. Девушка не шевелится, пока мужчина не отстраняется, но всего лишь для того, чтобы взглянуть в лицо. Он заглядывает в глаза почти по-щенячьи, и она не знает, как быть и что делать; только трясется и плачет. Как утешить того, кто ненавидит жалость? Ладонь заползает в сизые пряди. Она прижимает Дотторе к себе. — Мне так жаль, — вырывается пустое и бездарное и груди; он ожидает, что он ущипнет, но ничего не происходит. Дотторе просит смотрит, не моргая. Возможно, деспот, которого она запомнила, существовал только в один единственный момент; и даже тогда… он же не ударил, верно? Просто занес ладонь. Жалкие мысли жалкой идиотки. Софи утирает лицо об собственное предплечье и делает глубокий вдох. Жена же ведь для того, чтобы утешить. Она медленно опускается на колени тоже и обнимает Дотторе; обхватывает ладонями и не сжимает, а гладит, бережно и нежно. Под губами соль и кровь ощущаются одинаково, и она расцеловывает замерзшие щеки. — Я владел лунами. На миг, я был — абсолютное божество. Не еретик, — вздыхает мужчина, принимая ненавистную жалость, словно небесное благословение. — А я люблю тебя, даже если ты человек, — врет София. Доктор хрипло смеется. Он щелкает пальцами, и помещение спальни наполняет голубой свет; загорается пламя, которое лишь забирает тепло. — Этого недостаточно? — догадывается девушка. Дотторе кивает. Все или ничего, ученый не измеряет мир полумерами. — Я предатель. Почести, которыми наградила меня Царица, будут изъятыми, — резко, и мужчина поднимается на ноги. Софи вздрагивает. Неужели она освободиться? Царская свадьба — царский развод, но глядя в алые глаза, она понимает, что это не конец, а предупреждение; не прощание, а объяснение. — Но… в печали и радости, ты обещала, — кривится Доктор. — Разве нет? — В здравие и в болезни, — отзывается София, потупляя взгляд. Дотторе лишь хмыкает в ответ и валится на кровать. И юноша, которого она утешала, исчезает. Но она знает, что Зандик, которому нужно лишь принятие и понимание, все равно скрывается за вороньими масками; засыпая, Доктор прижимает Софи к себе и не отпускает.