29-th

Оказывается, чудес не бывает. Где-то в глубине души она всегда хотела в них верить, но в этот Новый год Суна окончательно убедилась — ничего волшебного в её жизни уже не будет. Не будет длинных розовых платьев, не будет большого, уставленного её любимыми альстромериями дома, и, конечно, уже не будет прекрасного принца с его избитым «долго и счастливо». У Суны всё обычно скорее катастрофически быстро и поразительно слезливо. А из всей коллекции мужей на доску почёта можно было вешать только одного — герой продержался чуть больше года. Но, конечно, тоже не выдержал. Суна измеряла шагами просторную комнату. Так забавно — на стене даже остались замеры под тот карниз, который они так и не купили. Как можно потратить неделю на выбор пуфика при входе, ругаться на тему занавесок, перекрашивать каждую стену этой глупой комнаты в этот глупый голубой цвет, марать друг друга в краске, глупо хихикая над получающимися рисунками — а потом взять и развестись. За два дня, развестись. Как можно было выйти замуж снова и вить новое гнёздышко, новую жизнь буквально за соседней дверью? Неужели никто не заметил… подмены? Иногда, по ночам, Суна просыпалась от запаха краски, который уже давным-давно выветрился. Ей всё ещё снились бесконечные ряды обоев, ей снились шторы, ей снились мятые простыни, его глупые шутки, крепкие руки и тихий смех. А ещё чаще ей снились брошенные ей в ноги бумаги. Подписанные бумаги. На развод. А теперь эта комната, этот дом станет воспоминанием о том, чего у неё больше никогда не будет. Он станет могилой её веры. Куда уж там, чуда ведь не произойдет. Суна опустилась в клетчатое кресло, посмотрела в окошко. Зажмурилась и заплакала. Да только вот её слёзы стереть было некому.

***

— Суна, — кто-то зовёт, но в висках так ужасно пульсирует, что глаза совсем не открываются. Она что, снова уснула в этом кресле? Спина жутко затекла. — Ты снова уснула в этом кресле, милая. Я клянусь, недалёк тот день, когда я начну ревновать тебя к нему. Кайя. Её бывший Кайя носится по её, по их, по комнате в одних только пижамных штанах, пока с кучерявых волос ещё кристалликами стекают капли воды. Комната пахнет краской. Его гелем для душа, пеной для бритья и краской. — Скорее бы вернуться домой, да? — между делом бросает он, и открывает массивный шкаф из светлого дуба. Суна знает — он прикручен к стене. Она настояла. — А мы… мы разве не дома? — еле слышно шепчет она себе под нос, не в силах подвигать даже пальцем. Сердце заходится в таком бешеном темпе, что кажется ещё секунда — и она разорвётся на маленькие кусочки. — Ну, конечно, это и наш дом тоже, но ты поняла о чём я, — Кайя подмигнул ей как-то слишком уж не невинно, и начал натягивать на себя плотную светло-голубую рубашку. Её любимую. Когда-то любимую. — Мы ходим на завтрак как на смену караула, я уже забыл, каково это. Шефика может наготовить еды хоть на трехкилометровый стол, Суна, но мне всегда будет не хватать твоего ленивого менемена. — Моего ленивого… — Суна, земля тебя вызывает. Просыпайся скорее, — Кайя, откровенно посмеиваясь, подошёл к каменным изваянием застывшей жене и оставил поцелуй у неё на лбу. — Я подниму Мави, и мы спустимся к завтраку вместе, хорошо? Суна кивнула, хотя и не поняла, на что там она сдуру согласилась. А когда он вышел из комнаты, тогда и до неё дошло. Мави. Значит, той ночью он не пошутил. Мурад ведь слишком глупое имя, Суна, а ещё сына у нас не будет. Будет дочь. Почему? Потому что. И назовём мы её Мави. Ого, даже не станешь спрашивать «почему?». Как только Суна её увидела, она тут же поняла – она бы никогда не смогла ею налюбоваться, на этом веку у неё не было шансов. Её же дочь казалась ей маленькой незнакомкой, упрямо бегающей вокруг огромных стульев и чужих ног. Девочка жевала кусочек своего любимого сыра и улыбалась. Маме, папе и даже грозному дедушке. — Нет, папа, я не буду доедать! — воскликнула малышка, и всплеснула руками. — Если я всё доем, то буду такая же толстая, как Айшен! — Мави, ради Аллаха! Айшен не толстая, она просто беременна. Ого, а ведь и правда — беременна. Суна даже не обратила внимания. Не просто беременна — от него беременна. Она просто знала это, знала и всё тут. И чем дольше она смотрела на округлившуюся служанку, тем сильнее ей хотелось рассмеяться. Хохотать так громко и неустанно, чтобы можно было наконец оправдать своё вымоленное клеймо сумасбродки. Да Бога ради, Аллаха ради, ради всего святого! Пусть родит ему хоть десять детей. Десять усатых дочерей и десять кривоногих сыновей! Лишь бы только подальше от нас. — Ничего страшного, господин Кайя, — улыбнулась Айшен и учтиво кивнула. В свою форму она уже не влезала, а работала ничуть не меньше. Что ж, но и любовь у всех разная. — Она всего лишь ребёнок. — А у тебя будет девочка или мальчик? — буднично поинтересовалась Мави, накручивая и без того кудрявый локон на сушку. — Мальчик, — с гордостью ответила служанка, и улыбнулась благодарно кивнувшему ей Кайе. Но Мави, напротив, нахмурилась. — Папа, — резко позвала девочка, и, набрав в лёгкие побольше воздуха, отчеканила: — Он же не будет усатый и страшный, как смерть, правда? Сейран поперхнулась своим чаем и набрала в рот побольше воздуха, но её расширившиеся зрачки говорили сами за себя. Ифакат и вовсе без зазрения совести хихикала в локоть. — Разве можно так говорить, милая?.. — тв ёрдо, отчаянно пытаясь сохранить лицо, произнёс Кайя и тогда Суна не выдержала. Опустила голову и беззвучно рассмеялась. Ей было можно. Она ведь и сама там была. — Извинись перед Ай… — Папа, но ты сам так сказал! – выкрикнула девочка, невзирая на резко поднявшегося из-за стола отца. Кайя так сильно покраснел, что Суна не могла сдержать смеха при одном только взгляде на него. - Правда! Я слышала, он сказал дяде Фериту, что… — Что нам уже пора купаться , - он подхватил дочь с поразительной ловкостью, и кивнул Суне, заставляя ту подняться с места. Она даже не заметила, когда они начали работать так слаженно. Но ведь так было и раньше, правда ведь? - Так что хорошего вам дня, а мы… а мы куда-нибудь пойдём! Суна никогда раньше не видела более разговорчивых детей. Девочка щебетала без устали, пока мама набирала для неё ванную, пока расчёсывала ей волосы, пока заплетала эти красивые французские косы. Раньше она всегда плела такие для своей Сейран. Плела и представляла, как будет заплетать их своей дочери. — Вся в тебя, я таким не был , - Кайя подошёл так бесшумно, что если бы не улыбающееся лицо Мави в зеркале – Суна бы и не заметила. Обнял её со спины и заполонил всё пространство своим ароматом. — Да что ты? – Суна усмехнулась, и, ни секунды не мешкая, растворилась в его руках. Когда, если не сейчас? - Я была очень тихим ребенком. — Знаешь, если эта кукла выкинет сегодня что-то ещё… — Я не кукла , - твёрдо сказала девочка, и повернулась к отцу. Косу можно было плести заново. - Я твоя неусатая дочь. Суна и Кайя только переглянулись, и комната сразу наполнилась звонким смехом. День тянулся непозволительно быстро. Где бы Суна ни оказалась — часы словно окружали её, мерно отстукивали каждый её шаг по отполированному паркету. Секунды, минуты бежали с неумолимой скоростью, и это заставляло её нервничать. Сколько ещё времени у неё осталось? Ведь всё это обязательно кончится, так ведь? Сколько продлится её сказка?.. Ведь где бы она ни была — она была непривычно для самой себя счастлива. Она была счастлива, когда её сестра принесла маленькую коробочку с бантиком к ней в комнату. И даже несмотря на заверения Суны в том, что подарки нельзя дарить заранее, заставила её потянуть за ленточку. Суна была счастлива, когда её красивая дочь, налопавшаяся невесть откуда взявши хся конфет, начала играть с ней в догонялки. Суна была без сил, чуть не без дыхания, но счастлива. Она была счастлива, когда её Кайя нашел под столом её руку. Ужин длился больше часа, слишком долго для прожигающей взглядом заходящее за окном солнце Суны. Халис говорил что-то про важность семьи, а её муж поднёс её ладонь к своим губам и поцеловал их переплетённые пальцы. Раньше Суна этого не замечала. Раньше ей было не с чем сравнить. Кайя не просто смотрел на неё, он молился. На неё и за неё. Когда она укладывала дочь спать, она расплакалась. Подоткнула одеяло, поцеловала тонкое плечико, а потом не нашла в себе сил выйти из детской. Суна даже не пыталась успокоить себя, только и думала о том, как смогла целый день продержаться? Пока светило солнце — у неё хотя бы была надежда. А теперь, кроме тьмы и маленького ночника в виде до боли знакомой морской нимфы, совсем ничего не осталось. Суна держала крохотную ручку в своей, перебирала тонкие пальчики и считала. А часы всё отстукивали и отстукивали, даже не думая умолкать. Когда Кайя нашел е ё в детской, было уже почти за полночь. Он тихо рассмеялся, когда увидел зарёванное лицо своей жены. Подошел к ней, присел на пол у её ног и положил свою голову ей на колени. — Ты ведёшь себя странно сегодня, знаешь? — пролепетал он, оставив маленький поцелуй на коленке. — Почему? — тихо спросила Суна, слыша, как голос предательски её подводит. Кайя смотрел на неё, так, как раньше. Так, как уже никогда не посмотрит. Непролитые слёзы снова застелили глаза. — Не знаю, — он пожал плечами, и протянул руку к своей маленькой копии. Погладил дочь по непослушным кудряшкам и невесело улыбнулся. — Как будто ты где-то не здесь. Не с нами. — Н-нет ! — Суна ответила мгновенно, и громче, чем того позволяла их положение. Девочка насупилась, слегка вытянулась, но не проснулась. А Суне захотелось взвыть. — Нет, Кайя, я здесь… и я очень хочу здесь остаться. Когда Кайя укрыл её в своих объятиях Суна поняла – вот он, конец. В его руках её сказка заканчивается. Она всё ещё пахнет краской. Одеколоном и пеной для бритья. Но теперь слишком уж слабо. — Пожалуйста, - всхлипнула Суна, и прижалась к нему ближе. - Я просто очень сильно хочу здесь остаться… Но желание — это не выбор. А для выбора было уже слишком, слишком поздно. Часы, никого не ожидая, пробили полночь.

***

О, Аллах, сколько же времени она провела в этом кресле? Спина так жутко затекла. Солнце бесстыдно слепило прямо в глаза, а внутри было так непривычно, завывающе пусто, что даже… Резкая боль пронзила голову, когда она вдруг поняла — не пахнет. Ни краской, ни пеной, ни даже пылью здесь больше не пахнет. Всё давно выветрилось. — Доброе утро, Суна. Девушка дёрнулась, когда за её спиной раздался голос. Солнце ушло за горизонт, стало прохладно. — Знаешь, я бы предпочёл, чтобы это кресло стало местом твоего дневного сна, хотя бы. Зачем было целый месяц мучать меня с выбором этого матраса, если я всё равно вынужден спать здесь один! Это нечестно, знаешь? И когда пустота доверху заполнилась, а часы наконец замерли — Суна, смахнув с щеки одинокую слезу, рассмеялась.