4. Трус

— Я не буду рисовать, — говорит Стив. Баки не знает, то ли назвать его идиотом, то ли подивиться храбрости, которой слишком много для этого маленького тельца. Вместо этого он сплевывает на цементный пол кровь и радуется, что его, коленопреклоненного, придерживает амбал Скарамуччо. Иначе бы он упал. Просто упал. — Я не буду рисовать, — повторяет Роджерс, глядя в глаза самому Джонни Скарамуччо, стоящему напротив и опирающемуся на трость. Трость тяжелая, и пару раз Баки получил ею сегодня по ребрам. — Слышите? Мать Роджерса умерла вчера от туберкулеза, и ему больше нечего терять. Некого. Барнс смотрит на него, насколько позволяют заплывшие от удара в нос глаза. Левая рука Стива сломана. Чертова. Левая. Рука. Не было ни драки, ни чего-то еще — он просто запнулся и неудачно упал. Бывает. Бывает, черт возьми! — Стив, мальчик мой, — ласково говорит Скарамуччо, — ты, должно быть, не понимаешь. Рисовать для нас — твоя работа. Работа Барнса — защищать тебя. — От моей неуклюжести? — вздергивает подбородок Роджерс. — Ни одно нападение на меня он не пропустил. Он защитил меня от всего. Он справился. Я просто упал. Неудачно, да. Но это не значит, что Баки в этом виноват. Или в моей астме. Или… в том, что я — такой, — Стив указывает на себя. — Он виноват в том, что я родился… хрупким? — Слово дается нелегко, и Роджерсу приходится перевести дыхание, потому что он ненавидит, когда его считают слабым или хрупким, но потом с прежним запалом он говорит: — Нет. Баки — не виноват. Скарамуччо смотрит с интересом, чуть склонив голову набок. Ему интересно, что еще может сказать этот храбрый ребенок. — Я не буду рисовать, если с ним или его семьей что-то случится, — просто говорит Стив. — А что вы сделаете мне? Я слишком… хрупкий, — снова это слово, — чтобы меня пытать. Я сломаюсь раньше, чем вы добьетесь согласия. Я умру. И у вас больше не будет Художника. Он смотрит на Скарамуччо — храбрый-храбрый, маленький, крошечный… чертовски сильный. — Что же, — медленно тянет Скарамуччо, — я не думал, что ты так дорожишь… своим телохранителем. Забавно… — Он постукивает тростью по полу, размышляя, а после говорит медленно: — Хорошо. Забавно. Ты не просил ни о чем. Теперь ты просишь… — Он смотрит на Стива и улыбается жестко. — Ты же понимаешь, что теперь за каждую твою оплошность будет страдать семья Барнсов? Баки выдыхает. А Стив говорит спокойно: — Я не допускал ошибок раньше. Их не будет и теперь. — Надеюсь на это, — усмехается Скарамуччо и кивает своим парням: — Отпустить. Надеюсь, мальчики, вы запомните этот урок. — Будьте уверены, — гордо поднимает голову Роджерс. Он ждет, пока босс и его люди уйдут, и только тогда бросается к Баки. Тот тихо смеется. — Прости, прости, — шепчет Стив, неловко поддерживая его за плечи, — я боялся подойти раньше. Прости, что я такой трус. Пойдем… Ну пойдем же!.. Нам надо дойти до моего дома. Приведем тебя в порядок. Я совру твоей матери, что ты напился и подрался. Пойдем, Баки, пожалуйста, пойдем… Ну чего ты? Всё хорошо. Всё хорошо. Но я — трус. Прости. Прости. Пойдем. Барнс понимает, что он уже не смеется, а плачет, только тогда, когда Роджерс неловко стирает его слезы. Он выдыхает и думает, что никакой Стив не трус. Не трус, и всё тут. И надо встать на ноги, чтобы добраться домой к Стиву, а потом попросить маму помочь с похоронами миссис Роджерс. Но да, сначала добраться домой к Стиву. И сказать ему, что он не трус.