Глава 8. Маска дает трещину

Утро в театре «Золотой ключик» всегда начиналось одинаково: с грохота, ругани и запаха подгоревшей каши. Артисты, измученные ночными кошмарами и дневными репетициями, выползали из своих гримерок, словно тени, чтобы занять место за длинным, сколоченным из грубых досок столом в общей столовой. Это было единственное место, где строгая иерархия Карабаса Барабаса немного смягчалась, уступая место вялому, сонному братству обреченных. Буратино сидел в самом углу, как можно дальше от центра внимания. Он методично поглощал свою порцию — жидкую овсянку, в которой изредка попадались твердые, как гравий, комки. Для обычного человека такая еда была бы сущим наказанием, но для демона это было лишь топливо. Он не чувствовал вкуса, не ощущал тепла от горячей миски в руках. Он просто механически открывал рот, глотал и ждал, когда этот ритуал закончится. Напротив него Пьеро меланхолично ковырял ложкой в тарелке, пытаясь придать комкам каши форму разбитого сердца. — Знаешь, Буратино, — тихо произнес он, не поднимая глаз. — Иногда мне кажется, что эта каша — метафора нашей жизни. С виду — нечто съедобное, но стоит копнуть глубже, как натыкаешься на сплошное разочарование и холодные камни. Арлекин, сидевший рядом с ним, фыркнул, подавившись чаем. — Опять ты за свое! Буратино, не слушай этого нытика. Если каша холодная — представь, что это мороженое! Если в ней камни — считай их витаминами для крепких зубов! Позитивный настрой — вот что главное! Буратино медленно повернул голову и посмотрел на Рыжего своим непроницаемым черным взглядом. В этом взгляде не было ни осуждения, ни одобрения. Лишь холодное аналитическое наблюдение. Для демона слова Арлекина были набором бессмысленных звуков. «Позитивный настрой» не мог защитить от плети-девятихвостки или от пыточной в подвале. Но он видел, как эта наивная жизнерадостность действует на других. Пьеро после слов друга слегка улыбнулся, а Мальвина, проходившая мимо с чашкой отвара, едва заметно закатила глаза, но её губы дрогнули в попытке скрыть улыбку. Мальвина. С каждым днем её присутствие становилось для Буратино всё более осязаемым. Это было новое, странное чувство. Он привык к голоду — всепоглощающему, первобытному. Но теперь внутри него поселился другой голод. Не жажда крови, а жажда её взгляда. Он искал её в толпе артистов не для того, чтобы утолить ярость или собрать информацию, а чтобы просто увидеть, как она поправляет прядь голубых волос или как морщит носик, когда Базилио слишком громко чавкает. Этим утром она села рядом с ним. Не специально — просто все места у окна были заняты старшими артистами труппы. — Доброе утро... деревяшка, — сказала она тихо, чтобы не привлекать лишнего внимания. В её голосе больше не было яда. — Доброе утро... фарфоровая кукла, — ответил он тем же тоном. Она поставила перед ним свою нетронутую булочку. — Ты слишком худой. Ешь. Если Карабас увидит, что ты падаешь в голодный обморок во время репетиции «Волшебного фонаря», он заставит меня петь арии до скончания веков в качестве наказания за то, что я тебя не накормила. Буратино посмотрел на булочку. Это был простой кусок теста с корочкой. Для него он не имел никакой ценности. Но жест... Жест имел значение. Он взял булочку и разломил её пополам. — Спасибо. Я поделюсь с Мурзиком, — сказал он так же тихо. Мальвина удивленно вскинула брови: — У тебя есть кот? — Теперь есть. В этот момент дверь столовой с грохотом распахнулась. На пороге стоял Карабас Барабас собственной персоной. Его огромная фигура заполнила весь дверной проем, отбрасывая длинную тень на пол. В руке он привычно поигрывал рукоятью плети-девятихвостки. Тишина упала на столовую мгновенно и тяжело. Слышно было лишь, как где-то капает вода из неисправного крана. — Так! — прогремел бас директора. Его маленькие глазки быстро пробежали по лицам артистов и остановились на троице в углу. Взгляд задержался на Буратино чуть дольше обычного. Демон напрягся всем телом, готовый в любой момент вскочить и защищаться или атаковать. — Репетиция «Волшебного фонаря» через час! — продолжил Карабас. — И чтоб без фокусов! Пьеро! Твой монолог о луне должен звучать так, чтобы даже крысы в подвале плакали! Арлекин! Твои прыжки должны быть выше потолка! А ты... — его палец с грязным ногтем указал прямо на Буратино. — Ты сегодня работаешь со мной. Будешь держать отражатель для главного прожектора во время сцены превращения. Буратино медленно кивнул: — Да... господин директор. Карабас хмыкнул и вышел так же стремительно, как и вошел. Как только дверь захлопнулась, в столовой поднялся гул голосов. — Главный прожектор? — прошептал Арлекин с завистью и тревогой одновременно. — Это же... это же почти сцена! Пьеро побледнел еще сильнее: — Держи ухо востро, друг мой... Карабас ничего не делает просто так. Если он ставит новичка на ключевую позицию техники... значит, он задумал что-то недоброе. Мальвина посмотрела на Буратино с нескрываемым беспокойством: — Как это не прискорбно, но ребята правы. Будь осторожен. Буратино лишь молча кивнул и поднялся из-за стола. До репетиции оставался час. *** Репетиция «Волшебного фонаря» была главным событием недели. Это была масштабная постановка со сложным световым оборудованием, по меркам бродячего театра, пиротехническими эффектами и сложной механикой сцены. Буратино стоял за кулисами справа от основной сцены, держа в руках тяжелый металлический отражатель на длинной ручке — «зеркало Френеля», как называл его старый осветитель Никодим. Его позиция была идеальной для наблюдения и одновременно самой уязвимой. Он стоял всего в трех шагах от режиссерского пульта Карабаса и был у него как на ладони. — Свет! — рявкнул Карабас. Никодим щелкнул рубильником. Сцена озарилась ярким лучом прожектора. — Выше! Ниже! Черт бы вас побрал! Пьеро должен быть освещен божественным свечением! А не светом от гнилой свечки! Буратино плавно повел отражателем, направляя луч точно на центр сцены, где Пьеро начал свой знаменитый монолог о холодной луне и разбитом сердце. — Хорошо... хорошо... — неожиданно тихо пробормотал Карабас себе под нос. Он подошел ближе к Буратино и встал у него за спиной. Демон чувствовал его запах: тяжелый парфюм, смешанный с запахом пота и дешевого табака. Он замер, превратившись в статую. — А ты ловкий парень... Буратино... или как там тебя звала мамка? — голос Карабаса стал тише и приобрел опасные бархатные нотки. Директор положил свою огромную ладонь на плечо демона. Для человека это был бы дружеский или покровительственный жест. Для Буратино это было похоже на то, как если бы на его плечо положил лапу медведь перед тем, как сломать хребет. Кожа демона под рубашкой была холодной как лед. Карабас этого не заметил или сделал вид, что не заметил. — У тебя есть чутье. Чувство сцены... или техники? Не пойму. Но ты ловишь свет идеально. Как будто видишь его потоки... Буратино молчал. Он смотрел прямо перед собой на сцену через отражатель. Внутри него бушевал пожар сдерживаемой ярости. Каждая клетка его тела кричала: «Схвати эту руку! Раздави кости! Развернись и вырви ему горло!». Но приказ Карло был ясен: «Ждать». И демон ждал. Он сжимал рукоять отражателя так сильно, что металл начал слегка деформироваться под его пальцами. Карабас постоял еще секунду, затем убрал руку и хлопнул его по спине с такой силой, что Буратино сделал шаг вперед. — Продолжай! Отличная работа! Директор вернулся к своему пультуу и начал орать на Никодима за то, что световой переход между сценами произошел на секунду позже положенного. Репетиция продолжалась до самого вечера с коротким перерывом на обед, на который подали холодные котлеты с макаронами. Когда солнце начало клониться к закату и тени в театре стали длинными и зловещими, Карабас наконец объявил отбой: — На сегодня всё! Завтра в девять утра всем быть здесь! И чтоб без опозданий! Артисты начали расходиться по своим гримеркам — уставшие, измотанные люди, хоть директор театра и считал их куклами, мечтающие лишь о том, чтобы упасть на свой жесткий топчан и забыться тяжелым сном без сновидений. Буратино остался один за кулисами. Он поставил тяжелый отражатель на пол и вытер пот со лба тыльной стороной ладони, хотя демоны не потеют. Прикосновение Карабаса все еще жгло его плечо через ткань рубашки невидимым клеймом позора и унижения. Он закрыл глаза и попытался сосредоточиться на своем внутреннем балансе холода и тьмы. Но вместо привычного спокойствия он увидел лицо Мальвины. Её голубые глаза смотрели на него с сочувствием и... чем-то еще? Надеждой? «Ты не игрушка», — сказал он ей когда-то. Но сейчас он чувствовал себя именно ею. Марионеткой в руках двух кукловодов сразу: одного злого , Карабаса, который дергает за нити боли и страха открыто; и одного доброго, Карло, который дергает за нити долга и обещаний тайно наблюдать из тени. Тихий шорох шагов вывел его из оцепенения. Кто-то шел по темному коридору за сценой. Буратино открыл глаза и напряг слух. Шаги были легкими, почти невесомыми. Это была Мальвина. Она подошла к нему вплотную и остановилась в круге тусклого света от дежурной лампы под потолком. Её лицо было серьезным и решительным. — Я видела всё из-за кулис напротив, — сказала она без предисловий. — Как он к тебе прикасался... Как ты стоял столбом... Буратино молчал. Он смотрел на неё сверху вниз, он был немного выше, но сейчас чувствовал себя маленьким и беспомощным перед этой фарфоровой статуей с живым сердцем внутри. — Я знаю твой секрет, Буратино... Или мне стоит называть тебя настоящим именем? Ты не отсюда. Ты не такой сломленный и запуганный жизнью бродяга-артист из провинции, каким хочешь казаться Карабасу... Демон напрягся еще сильнее. Это было опасно. Очень опасно. Если она раскроет его сейчас... Мальвина сделала еще один шаг вперед и положила свою тонкую ладонь ему на грудь — туда, где у людей бьется сердце, а у него была лишь твердая древесина. — Я чувствую это... Здесь пустота... но она пульсирует холодом... Ты сделан не из плоти и крови так, как мы все здесь привыкли понимать жизнь... Её пальцы скользнули выше, к его горлу. — Но ты живой... по-своему... Буратино боялся пошевелиться. Одно резкое движение — и он может сломать её хрупкую руку или напугать до смерти своим истинным обликом, багровые глаза могли выдать его. Мальвина подняла взгляд и посмотрела ему прямо в глаза своими бездонными голубыми глазами. — Я никому не скажу... Потому что я вижу правду за твоей маской деревенщины-простачка... Ты здесь не для того, чтобы стать звездой сцены или найти друзей-артистов... Она помолчала секунду, собираясь с мыслями или набираясь смелости сказать то главное, что её мучило: — Ты здесь для того, чтобы уничтожить Карабаса Барабаса? Вопрос прозвучал как выстрел в тишине пустого театра. Внутри Буратино всё замерло: ярость, голод, контроль над формой тела — всё остановилось от шока этой проницательности. Она поняла всё правильно до мельчайших деталей! Он медленно поднял руку и накрыл её ладонь своей собственной бледной рукой с острыми ногтями-когтями , которые он сейчас держал втянутыми. Его прикосновение было легким как перышко, но она почувствовала исходящий от него могильный холод даже через ткань рубашки. Он наклонился к самому её уху так близко, что она ощутила запах озона и старого дерева от его кожи, запах его истинной сущности. — Да... фарфоровая кукла... Ты права во всем... Его голос был тихим шепотом ветра на кладбище: — Я пришел сюда вершить правосудие над мясником Карабасом Барабасом за все его грехи против таких же живых кукол, как ты... Мальвина вздрогнула всем телом от этого признания и близости его дыхания у своей шеи, но не отстранилась. — Тогда мы союзники... — выдохнула она едва слышно. Внезапно Буратино почувствовал нечто новое внутри себя помимо ярости и голода к справедливости или жажды крови грешников. Это чувство зародилось внизу живота теплой волной и медленно поднялось вверх по грудине к тому месту под её ладонью, где должно было быть сердце демона крови... Это было чувство нежности к этому хрупкому существу из фарфора и плоти, которое рискнуло всем ради правды о нем самом. Он медленно повернул голову так, что их лица оказались всего в дюйме друг от друга. Он смотрел на её губы — розовые, чуть приоткрытые от волнения... И впервые за свою долгую жизнь существования вне времени он испытал желание поцеловать живое существо не для того, чтобы выпить его жизнь досуха через рот поцелуем смерти, как он делал это раньше, а для того... Чтобы подарить частичку своего странного существования ей взамен той смелости, которую она проявила только что. Их губы почти соприкоснулись... Внезапно со стороны коридора раздался громкий пьяный смех Базилио Кота: — ...А я ему говорю: «Ты чё такой грустный? Улыбнись!» А он мне: «Я Пьеро...» Ха-ха-ха! Смех приближался вместе со стуком каблуков Алисы Лисы: — Заткнись уже! Дай поспать нормальным людям! Мальвина резко отпрянула от Буратино так быстро, что чуть не потеряла равновесие на высоких каблуках её сценического костюма пиратской принцессы, из прошлой постановки. Она поправила волосы дрожащей рукой и бросила на демона последний взгляд — полный паники от того, что их чуть не застали врасплох. И чего-то еще более глубокого. Затем она развернулась и быстро пошла прочь по коридору навстречу звукам приближающихся шагов Кота и Лисы так уверенно и спокойно, словно ничего не произошло вовсе. Буратино остался стоять один в полумраке сцены один на один со своим новым чувством и пониманием того факта, что его маска дала трещину не перед врагом, а перед той единственной во всем этом проклятом театре, ето мог бы стать его самым верным другом. Или самой большой слабостью в этой смертельной игре теней против Карабаса Барабаса под руководством старого сыщика Карло Плотника из мансарды над крышами этого города грешников.