Глава 28. И всё, что осталось

      Она не помнила, как оказалась в коридоре. Потом в другом. Какой-то преподаватель — может, Флитвик — вел её за собой, указывал на раненых, и она кивала в нужных местах. Руки действовали до того, как голова отдавала команду: на автомате она срезала рукав, замазывала порез, шептала заклинания. Но не слышала собственный голос. Не слышала голоса других.       Она произносила заклинания, но в конце каждый раз выходил шепот, почти выдох «Северус» — тихо, нечаянно, как сбой в магической системе.       В кармане она нащупала зелья, которые он ей вручил до того как исчезнуть. Одно из них было ранозаживляющее, а другое восстанавливающее. Она сидела, смотрела на две склянки — запоздалая забота от мертвеца.       Она использовала первое на глубоких порезах студентки, которую сейчас лечила, а от второго сама отпила глоток и протянула остатки девочке.       Зелье обожгло горло — как будто он всё ещё был рядом, вот здесь, внутри нее. Оно было идеальным. Подействовало мгновенно. Он просто опять все безмолвно исправил, даже сейчас. Он всегда делал всё без слов.       Её скрутило внезапно, как от удара. Руки сами обвились вокруг тела, будто пытались удержать что-то, что уже давно разорвалось внутри. Пальцы вцепились в плечи — больно, слишком сильно. Воздуха не хватало. Это рыдала грудная клетка, разум всё ещё отказывался понимать.       Она не знала студентку перед собой. Синий на ее мантии дрожал в размытом фокусе. Девочка поставила флакон и медленно обняла Люси, неумело, как будто боялась навредить. Она не понимала, кого держит, что пытается удержать. И как мало можно сделать, когда человек разваливается у тебя на руках.       Когда дрожь утихла, она поднялась. Тишина вокруг стала какой-то пустой. Слишком ясной. Она не знала, как снова стать собой. Как будто прежняя Люси осталась на полу, рядом с пустым флаконом, рядом с тем словом — мёртв.       Ей даже не нужно было произносить его вслух. Оно просто поселилось в ней.       Из ступора ее вывели громкие голоса Драко и Макгонагалл, они спорили о чем-то в нескольких метрах от нее. Сквозь туман в голове, она услышала:       — Я кажется дала четкие указания, чтобы все студенты Слизерина оставались в подземельях. Вам следовало эвакуироваться вместе с вашими друзьями, мистер Малфой.       — При всем уважении, профессор, я думаю, что мне следует остаться здесь.       — Чтобы дождаться пока ваш хозяин сюда наконец заявится?       — У меня нет хозяина. Но есть информация, которая может помочь Поттеру.       Люси встала и подошла к ним ближе. Ярость уже поднималась вверх по горлу. Ей жизненно необходимо было сейчас кого-нибудь обвинить.       — Чего ты добиваешься, Драко? Или может тебя стоит называть Многоликий? Пора уже определиться наконец!       Она кричала так, что весь зал слышал. Макгонагалл в изумлении переводила взгляд с нее на Драко.       — Многоликий уже давно подчинился моей воле, и ты это видела собственными глазами, Люси. Просто отказывалась признавать.       Его хладнокровие только больше распаляло ее боль и гнев.       — И что же твой хваленный нейтралитет? Чего ты добился? Только смерти! Все хорошо, пока жива Нарцисса, так?       — Посмотри вокруг, Эрингрей. Как много мертвых студентов ты видишь? Знаешь, сколько их могло бы быть?       Люси даже не попыталась посмотреть на мертвых, выложенных стройным рядом в дальнем углу. Она и так знала сколько там тел. Чьи там тела. И чьего тела там нет и не будет никогда…       — Плевать! Ты мог бы спасти всех, ты мог бы спасти его! Ты обязан ему своей жизнью… — воздух слишком резко закончился в легких.       Она почувствовала, что кто-то касается ее запястья, но даже не повернулась в его сторону. Просто стряхнула с себя руку как надоедливую муху.       — Но ты решил прятаться, потому что выбрать сторону и делать все, чтобы она победила — это слишком высоко для твоих самолюбивых интересов!       — Как мило… Теперь я по-твоему кто, бог всемогущий? Успеть везде, спасти всех…       Драко окинул ее своим привычным оценивающим взглядом. Но где-то там в глубине в нем проступила неожиданная теплота.       — Ты знаешь, Люси, что не обязательно выбирать сторону, чтобы поступить правильно. В этом мы с тобой похожи…       Ее как будто ударили по лицу последней фразой.       Похожи… Конечно. Наверное, именно поэтому она так упрямо не верила в его опасность, в его мнимый злой умысел. С самого начала, с того самого момента, когда впервые взяла в руки его дневник. Тогда ей показалось, что в нём было что-то знакомое. Слишком знакомое. И да, возможно, это и толкало её дальше, заставляло снова и снова врываться туда, где не ждали — спорить, драться, лгать, вытаскивать его из тьмы и себя вместе с ним.       Она спасала мальчика — хорошо, пусть так. Это красивая версия. Удобная. Почти честная. Сейчас, когда он смотрел на неё с этой своей вызывающей невозмутимостью, ей вдруг показалось: а что, если она просто ошиблась? Если в нём никогда не было той глубины, которую она так отчаянно искала? Мысль была невыносима.       — Бред!       И все же, вот он стоял перед ней на своей собственной стороне — на стороне людей, которых он любит. И на стороне людей, которых в жару войны было легче всего забыть — детей. Ни один злодей не стал бы этого делать…       Драко не успел ей ответить.       Студенты повалили к выходу. Стоны, хохот, шум — всё слилось в гул, переместилось во двор замка. Перед глазами мелькало всё разом: мертвый Гарри, как мешок, упавший из рук Хагрида; Невилл с пылающей шляпой, шагающий вперёд, будто под гипнозом; гиганты, ломящиеся сквозь стены; знакомые и чужие лица, искажённые в дуэльных заклятиях.       Люси не успевала ни думать, ни чувствовать.       Она выстрелила в одного из Пожирателей, потом в другого, третий упал от заклятия рядом. Кто-то кричал: «Где Гарри?!» — но никто не знал, куда смотреть.       А потом всё затихло.       Голос Гарри прорезал воздух:       — Я должен сделать это сам!       Около Люси всё ещё стоял Драко. Он почти не дышал. Глаза прикованы к палочке Волдеморта, пальцы незаметно сжимали воздух — будто он уже держал её в руке. Губы его беззвучно шевелились, и сначала Люси подумала, что это просто страх. Но нет. Он нашёптывал заклинания. Заклинания или… просьбы?       Она краем глаза следила за ним, делая вид, что слушает Гарри и Волдеморта. Они кружили по залу, как два актёра в плохой пьесе, обменивались громкими фразами — про любовь, про Северуса. Крики, дуэль, пыль, напряжение. Но всё это — на фоне. Потому что Драко сделал шаг вперёд. Резкий, нервный. Она опустила руку на его плечо — он дёрнулся, но не обернулся.       Он бормотал что-то, теперь слышнее:       — Veritas… da mihi virtutem… da mihi lucem… — как мантра, как заклинание, как мольба.       У него подрагивала палочка в руке. Он сейчас что-то сделает. Что — она не знала, и это пугало.       — Драко, — прошептала она. — Стой. Посмотри на меня.       Но Драко не слышал. Или делал вид, что не слышит. Глаза мутные. Почти одержимые. Неужели, всё это из-за власти? Из-за палочки? Или из-за одного единственного желания — вернуть...       Она перебирала в голове варианты, как именно она его остановит, если он сорвётся. Усыпляющее. Обезоруживающее. Или просто закричать. Пусть все катится к черту…       Она коротким заклинанием вырвала палочку Драко из его рук, но тот даже не дрогнул. Как будто палочка ему даже мешала.       И тут она услышала своё имя. Нет — не имя. Себя. Гарри выкрикнул что-то о Лили и… о ней?       Волдеморт рассмеялся, режуще, пронзительно.       — Женщина, которой он скормил любовное зелье? Вот она — настоящая романтика, Поттер!       Гарри бросил:       — Она выбрала его и после зелья. А тебя никто бы не выбрал даже до.       Северус показал Гарри её… Мысль вспыхнула — единственная, нечёткая, но неотступная. Он показал ему Лили… и её. Две женщины. Одна, что оставила его. И другая — та, которую он сам оставил.       В груди всё больше давил узел.       Северуса бы вывернуло от этого спектакля.       От их высокопарных реплик о преданности и любви, от этих рыцарских речей с главной сцены.       Он бы скривился. Саркастично. С холодной, отточенной усталостью, которой он столько лет защищался.       Но он не может этого сделать. Эта мысль лопнула внутри пузырём — бесшумно, оставляя после себя только пустоту.       Его больше нет.       Секунда — и всё сорвалось с петель.       — Авада Кедавра! — палочка Волдеморта вспыхнула зелёным.       — Экспеллиармус! — выкрикнул Гарри.       И рядом с ее головой — шёпот, обжигающий:       — Покорись.       Она не знала, это голос Драко или чей-то чужой — слишком близко, почти ей в ухо. Лучи пересеклись в воздухе. И Бузинная палочка, медленно, как в воде, полетела сквозь зал — прямо в их сторону.       Она не увидела, в чью руку она попала. Потому что в следующее мгновение Волдеморт рухнул, как обуглившееся бревно. Мёртв. Навсегда. Мир закричал — от облегчения, от непонимания, от обретающей форму победы.       Люси повернулась — за спиной пусто.       Драко исчез.       Вокруг раздавались крики восторга и радости, люди окружили Гарри, кто-то обнимался рядом с ней, улыбался, смеялся даже. А она стояла, как будто этот момент случился не с ней.       Попыталась найти глазами Римуса, но он был где-то далеко. Она найдет его позже. Но вместо этого она уловила белобрысый затылок стремительно удаляющийся к выходу. Он держал за руку Нарциссу.       Нарцисса… Люси вспомнила, как она тогда пересказала им детскую страшилку: «Многоликий не берёт тех, кого любят». Драко любили. Все это время его безоговорочно любили. Ему никогда не грозило стать одними из сотен пар глаз Многоликого.       Расталкивая на своем пути студентов и взрослых, она побежала за ними.       Она бежала, и мысли — нет, не мысли, обрывки мыслей — перекатывались в голове как шахматные фигуры в коробке. Он уводил студентов от Долохова. Да. Час назад. Или два. Она видела. Он знал, что делает. Значит — что? План? Был план? Или это всё случайность? Нет, он указывал — чётко, уверенно. «Сюда, бегите сюда.» Он спасал. Студенты живы. Почему? Почему он это делал? Потому что… полгода… полгода он притворялся? Нет. Он не притворялся. Или притворялся — слишком хорошо, слишком убедительно. Он втирался в доверие, чтобы — что? Чтобы… потом их спасти? Это было… это было бы слишком. Слишком бескорыстно. Не для Драко. Не для того Драко, которого она знала. Или думала, что знала. Но другого объяснения у неё не было. Или было. Нет. Нет, не в этот раз.       Догнала она его только за воротами замка.       — Драко!       Мальчик не обернулся, но замедлил походку. Он что-то шепнул на ухо своей матери и та, бросив короткий взгляд на Люси, уверенным шагом направилась в Хогсмид. В этом взгляде Люси успела различить благодарность.       — Куда ты? — крикнула Люси парню.       — Подальше от сюда, очевидно.       — Палочка у тебя.       — Я ее законный хозяин.       — Что ты с ней собираешься делать?       — А вот это тебя уже не должно волновать, Люси, — тон вышел скорее дружеский, чем издевательский. — Кстати, мою старую палочку можешь оставить себе. На память.       — Значит, сила ради силы.       — Ваш главный злодей мертв, что еще ты хочешь от меня? Разве у тебя нет дел поважнее? — он кивнул головой в сторону ивы.       — Я хочу убедиться, что ты не будешь использовать ее во зло.       — Ты единственная доверяла мне все это время и теперь «во зло»? Как-то непоследовательно, Люси.       — Значит, я была права?       — Скажем так, я постараюсь сделать все, чтобы никому больше не пришлось страдать так, как страдал я. Этого достаточно?       — Это обещание?       Драко вздохнул.       — Ты не можешь контролировать решения других, ты можешь только разбираться с их последствиями.       Он уже собирался продолжить свой путь, когда Люси выкрикнула:       — Драко, зачем ты пытался нас поссорить?       Понимание тут же отразилось на его лице.       — Я был готов на любое развлечение после двух месяцев в кубе. — он шкодливо улыбнулся. — А вашим отношениям пошло на пользу это маленькое испытание. Лучше ведь сразу узнать, стоит ли держаться за человека…       Из горла Люси вдруг вырвался резкий смешок. Абсурдная мысль пришла в голову.       — Ты проверял подходит ли мне Снейп?..       — Мы оба знаем, что он не самый простой человек… Иди, тебя ждут в другом месте.       Слова Драко попали слишком точно — в самую суть того, что она чувствовала. Этот разговор будто одновременно вскрыл старую рану и наспех затянул её, не дав ей кровоточить. Разбираться с этим сейчас было невыносимо. И встретит ли она его когда-либо снова — она не знала.       Мальчик зашагал в сторону Хогсмида, а она побежала к Гремучей иве. Дерево все еще не двигалось.       Она бежала через ту же самую поляну, пятна света скользили по её лицу. Почти так же как и в тот раз. Но тогда всё было совсем по-другому. Тогда она бежала не одна — рядом с ней мчался Поттер. Впервые не шутил, не кичился, а казался по-настоящему испуганным.       «Он пошёл туда… Сириус сказал ему…» — вспоминала она, как кричала Джеймсу, сжимая его за мантию. Он понял. Побледнел. — «Если ты не спасёшь его, никто не успеет!»       А потом — Гремучая ива, неуклюжие заклинания, падающие ветки, и Джеймс, тащащий бледного, изодранного Снейпа на себе. А она шла рядом, шатаясь от страха, закусывая губы, чтобы не расплакаться, потому что он не заслужил умереть вот так.       В Больничном крыле она осталась до утра. Спряталась за ширмой, когда мадам Помфри появилась у его койки, вышла до того, как проснулся Снейп. Он так и не узнал. Он думал, что спас его Поттер. А Люси… была просто тенью в углу.       Туннель — ползком, почти задыхаясь. Вверх по прогнившим ступеням, она ворвалась в комнату, но в ней не было ничего. И никого. Только железистый запах ударил ей в нос. Тот самый.       Она нашла растекающееся пятно крови на деревянных досках в углу и это был единственный знак, что кто-то здесь умер. Она не удержала свой вес и упала рядом с пятном — кровь еще не успела засохнуть и край ее мантии пропитался алой жидкостью. Кровь впиталась в доски и покрылась тонкой пленкой — как будто хотела защититься от нее.       Он потерял так много крови… Но где же тело? Где он?!       Паника накрыла ее, кто-то унес тело. Почему ей не оставили хотя бы тело?       Думай! Она не ожидала, как быстро сознание соскользнёт в холодную ясность. Будто внутри щёлкнул переключатель, и вместо личной трагедии перед ней — место преступления. Преступления, за которое преступник уже был наказан, но тайна убийства все еще не была раскрыта.       Она обошла пятно вокруг, осмотрела доски, стены, мебель. Отдельные детали начали складываться в стройную картинку.       У дальней стены флакон — запах отдаленно напоминал крововосполняющее с примесью чего-то еще.              Стул, за который он мог схватиться, чтобы встать. На ножке был кровавый след. Отпечатки чьей-то ладони.       Капли крови на половых досках, которые она не заметила раньше, вели к выходу. Капли были слишком близко друг к другу — его не перенесли отсюда магией. Он двигался сам.       У панели в стене капли сгущались, он стоял там дольше. Она начала исследовать панель, нажала на невидимый рычаг, и та со скрипом распахнулась.       Внутри Люси увидела небольшую шкатулку, а в ней — амулет брата и сложенный вдвое пергамент. На бумаге она увидела его строгий почерк:       Там, где тени умеют желать. Я и ты.       Там, где ил загустел на следах до зари       Там, где кровь — это ключ. Вдруг откроется то,       Что скрывалось, и может не нужно нам, но…       Слегка корявый стих, как будто незаконченный. Незаконченный…       Она почувствовала соленый привкус на губах. Грудь распирало от того, сколько эмоций сейчас пытались в ней уместиться. Она дрожащими пальцами вынула из кармана флакон с воспоминаниями Северуса и вылила на пол под ногами — они никогда ей не предназначались.       Она собрала несколько капель его крови в склянку. Пленка омерзительно липла к горлышку и к пальцам, но она это не замечала. Пальцы окрасились в алый, но вытирать их сейчас не хотелось. Ей нужно было попасть в его покои как можно скорее.       Сквозь холмы, сквозь ликующие толпы, в подземелья к такой знакомой двери, которая перед ней распахнулась даже не спросив пароль. Он уже давно настроил комнаты реагировать на нее как если бы это был он сам.       Чашка всё ещё стояла на столе — полупустая, забытая. Она взяла её, прижалась губами к тому краю, которого касался он, и сделала глоток. Кофе был холодным, вяжущим, почти омерзительным. Но в нем был он. Она улыбнулась.       Дневник лежал там же, где и в тот раз, когда она впервые вошла в эти комнаты незваным гостем. Капля его крови упала на обложку и он открылся. Сразу на последней странице:       «Люси,       Я не знаю, прочтешь ли ты это когда-нибудь. И буду ли я тогда жив. Но я не могу уйти и ничего тебе не оставить.       Если всё пойдёт так, как я думаю — будет кровь. Возможно, немного достанется и тебе.       Наверно, я мог бы все это сказать вслух — ты сейчас лежишь на кровати в соседней комнате, и мне слышно, как ты ворочаешься во сне. Я мог бы отдать тебе эту тетрадь, открыть ее для тебя сам. Но я не знал бы, что с собой делать, пока ты меня слушаешь, пока ее читаешь.       Я никогда не знал, как мне быть рядом с тобой. Я должен был оттолкнуть, солгать, уйти — но я каждый день выбирал удержать, чтобы страдать меньше, притвориться, что я заслужил это. Потому что я эгоист. Трус. И лжец. Но даже зная это, ты все равно выбрала остаться.       Если бы я предложил убежать вместе неделю или месяц назад, ты бы согласилась? Я часто думал об этом, но не мог переступить через себя. Уверен, ты бы тоже не смогла. Но мне нравилось фантазировать, что значит настоящая свобода. С тобой.       Разумеется, ты хотела знать, что здесь внутри — с той самой минуты, как впервые прикоснулась к дневнику. Ты ведь не зря выбрала эту профессию: из вредного любопытства и по-своему благородного чувства справедливости.       Каким будет твой следующий ход, детектив?       P.S. На твоем месте я бы начал со страницы 256.»       Ничего, ни прощания, ни подписи.       Она перевернула на указанную страницу.       «Люси. Фадж. Подозревает. Меня.       Какого боггарта она выдумала себе новую фамилию? Муж? Сочувствую этому идиоту.»       Люси не смогла подавить смех. Ее легкий хохот мягким эхо отразился от каменных стен.       На следующей странице она прочитала:       «Сегодня она снова была в моем кабинете. Вошла без стука — привычка, которую, судя по всему, она считает обаянием. По времени — как всегда, идеально неподходяще.       Очередной допрос, хотя она предпочла назвать это «разговором». Я, разумеется, вел себя как положено: отталкивающе, саркастично и абсолютно бесполезно. Но она все равно осталась.       Пробила защиту. Легилимент. Сильнее Волдеморта? Не уверен. Скорее я был неприемлемо слаб.       Феерично грубое нарушение любых границ. Я должен был в ярости вышвырнуть ее вон, стереть ей память, проклясть до третьего колена. Вместо этого я просто… позволил ей продолжать задавать вопросы.       Не потому что она меня убедила. Не потому что у нее были улики.       Потому что я хотел, чтобы она поняла. Хоть кто-то. Хоть что-то.       И вот уже думаю, как сделать так, чтобы она не уходила вовсе.       …Превосходно, Северус. Новая высота — ты не просто дал волю эмоциям, ты ещё и позволил ей это заметить.       Надеюсь, она хотя бы не вернется завтра. (Врешь. Вернется. И ты этого хочешь.)»       Она читала его дневник, пытаясь насытиться его воспоминаниями о ней, о них. Запомнить все до последней крошки. Но в памяти останутся только отдельные строчки.       «…признаваться на этих страницах, что я преследую женщину в лесу посреди белого дня, и не только в лесу — гениально. Прямо Сказки для юных социопатов…»       «… хватит уже прощать себе эти взгляды на её губы, когда она говорит о доверии… или о чем-то более опасном…»       «…её мысли были грязные, неуправляемые, сырые — и это было восхитительно. Потому что они были обо мне…»       «…я думаю, она — единственный человек, который видит, что я больше, чем сумма моих преступлений…»       «…и всё же я оставляю этот дневник под заклинаниями. Но уже не потому, что боюсь, что она прочитает. А потому что однажды — я точно захочу, чтобы она это сделала… и я должен выбрать этот момент сам…»       Она уснёт с дневником в руках — на его, на их кровати. Простыни всё также будут пахнуть зельями и чем-то спокойным, как будто он просто вышел на минуту.       Думают ли они теперь об одном и том же иле, об одной и той же заре? Не важно, она решила: пусть это займёт всю жизнь — она всё равно его найдёт.       Но что, если не найдет? Что, если память — это всё, что от него осталось, и вскоре иссякнет и она? Мысль свернулась клубочком и уснула вместе с ней.       А тени, что столько ночей крались за ней, будили дрожью и шёпотом — в этот раз останутся рядом. Не чтобы мучить, а чтобы охранять ее сон. И может быть, те же тени приснятся и ему. Потому что память остаётся всегда. Даже если ты не просил. Особенно если не желал.