Глава 2. Стыд

Поцелуи, поцелуи, поцелуи! До трещинок на губах, до пощипывающей боли. Поцелуи при встрече, поцелуи на прощание и просто так — с юной горячностью и без шанса насытиться. Кендис и Сатору виделись тайком от друзей и знакомых, на публике вели себя сдержанно и отрешённо, но стоило им остаться наедине, как все приличия катились к чертям. Они не считали себя парой. Они вообще никак не называли тот тайфун, что накрыл обоих с головой. Кендис была уверена, что для Сатору это не всерьёз, а он до сих пор не знал, влюблена ли она в него. Но губы Кендис были вкуснее всех сладостей на свете. Первое воскресенье июля — и наконец долгожданное солнце. Сатору позвал Кендис на прогулку по горному лесу в Хаконе: полтора часа по железной дороге, ровно двадцать песен в MP3-плеере, две пачки чипсов, литровая бутылка воды на двоих — и взору предстало залитое солнцем зелёное море, уносящееся к безмятежным голубым небесам с перистыми облаками. Однако Кендис так умаялась в дороге, что идти никуда не хотелось. Сатору буквально выволок её за руку из поезда и решительно повёл за собой: подальше от проторённых дорожек, в самую чащу лиственного перелеска. Кендис скулила и жаловалась на жару, отмахивалась от мошек и страшно стеснялась своей вспотевшей ладошки: «Он такой классный в этой своей бледно-голубой рубашке и синих брюках. И я: в джинсовых шортах с жёлтой майкой и этой безразмерной рубахой дровосека — ну прямо воплощение грации!» — думала она про себя, глядя на спину шедшего впереди Сатору. — Тут неподалёку протекает речушка, — с улыбкой бросил он, глянув на неё из-за плеча, — место живописное и спокойное, сможем немного отдохнуть! — Я сдохну раньше, уж поверь, — рвано ответила Кендис. — Не реви, уже скоро. Полчаса они кружили по одному и тому же месту — речушки было не видать. — Клянусь, она была где-то здесь, — оправдывался Сатору, беспомощно почёсывая макушку. — Вот так и доверяй мужчинам… — со вселенской скорбью пробубнила Кендис, опустившись на большой серый камень — горный обломок, покрытый мхом и лишайником, намертво вросший в землю. — Ладно, ты посиди здесь немного, а я как найду — сразу к тебе. Идёт? — Сатору подмигнул Кендис. — Угу… — подперев кулачком щёку и откусив саднивший всю дорогу заусенец, недоверчиво отозвалась она. Сатору скрылся из виду в чаще, и воцарилась тишина. Убаюкивающая, обволакивающая. Кендис опёрлась ладонями на горячий камень с грубыми, островатыми краями, а затем медленно распласталась по нему и уставилась в небо. Тишина. Звенящая, умиротворяющая. Ветер приятно обдал вспотевшую кожу, и на губах Кендис дрогнула улыбка. Она запрокинула руку и прислушалась к хрустальному шороху листвы, перемешанному с гудением пчёл. До чего хорошо! Перед глазами сгустилось знойное марево, в ноздри густо забился горьковатый запах нагретой почвы и цветущих кустарников. Травинка щекотала лодыжку, но Кендис было лень почесаться. Под ресницами проступила влага, и Кендис смежила отяжелевшие веки. «Я влюблена… — прошептала она неведомо кому и неведомо зачем. — Влюблена, влюблена!» Переместила ладонь на живот, сдвинула край майки, подставив покрытую испариной кожу навстречу ласковому освежающему ветру. До чего хорошо! Проворная ладошка с облупившимся местами красным лаком на ногтях опустилась ниже, ослабила железную пуговицу и юркнула промеж ног. Мокро, тепло. Сладко. «Я люблю сладкое, Кендис!» — пропело воспоминание задорным голосом Сатору, и Кендис невольно хихикнула. Перебирала пальцами нежные складки, дразнила саму себя, утопая всё глубже, как в трясине, в отзывчивых волнах, разносящихся по телу. Сжала посильнее ноги, качнула бёдрами. Ещё! Ещё! Одно плохо: саблезубый камень неприятно царапал лопатку. Передвинуться бы, но Кендис боялась потерять едва пойманный нужный ритм. Жалобно простонала, стиснула зубы. А царапина меж тем уже превратилась в резаную ранку, измазала кровью пыльный раскалённый камень. Плевать! Кендис напряглась всем телом, задвигала бёдрами быстрее — только бы скорее достигнуть заветной разрядки. Как же больно! Но до чего хорошо! Сдавленно пискнув, Кендис сжалась в комок — и тело свело экстатической судорогой. Забытье. Упоение. Кендис разомкнула веки и, сглотнув комок, уставилась в небо. К виску скатилась холодная слеза, затекла в ухо. «Как нелепо», — подумала она, приняв сидячее положение и утирая пястью влагу со скулы. Пьяно покачнулась и воровато огляделась — никого. — Конфетка, я нашёл! — раздался из чащи победный возглас Сатору. Кендис подскочила с камня, застегнула шорты и небрежно одёрнула майку с рубашкой: «Нашла же время», — мысленно ругала она себя. — На той развилке надо было идти направо, а мы налево всё время сворачивали, — с деловым видом пояснял Сатору, жестикулируя указательным пальцем по сторонам. — Идём. Он приблизился и взял её за руку, но Кендис, будто обжёгшись, выдернула кисть и прижала её к груди. Ту самую кисть. — Ты чего? — Сатору склонился к её лицу, и его рот изогнулся в дурашливой улыбке. — Всё нормально? «У меня, небось, на лбу всё написано», — в страхе решила Кендис. — Да, — слабо вымолвила она. — Не знаю… — Зажмурилась, уткнулась лбом в его грудь. — Жарко, — прогнусавила чуть слышно. — Тебя так долго не было, будто целую вечность. — Хах! Это ещё не вечность, поверь мне! — самодовольно произнёс Сатору и обнял её за плечи. Красная липкая струйка на лопатке Кендис вмиг стёрла спесивую ухмылку с его лица. Сатору осторожно прикоснулся к блестящей дрожащей капле, и та испачкала ему палец. — Ты где-то поранилась, — тихо сказал он. — Осторожнее надо, Кенди. Кендис испуганно обернулась и уставилась на его палец. — Надо же, не заметила, — соврала она, а затем мазнула ладонью по лопатке и неловко, кривовато улыбнулась. — Ерунда! Идём уже, герой: покажешь свою речку.

***

Опаздывала на целый час и на смс-ки не отвечала. Сатору наматывал бесконечные круги вокруг студенческого общежития и нетерпеливо хлопал крышкой раскладушки, поглядывая на время. Бесконечный учебный день, бесконечный нравоучительный трёп учителя Яги и бесконечное ожидание. Он не видел свою Конфетку уже три дня, и у него страшно тряслись колени. А ещё нестерпимо ныла ладонь, стёртая в неустанных ночных самоудовлетворениях. Чёртово подростковое тело, напичканное взрывным коктейлем из гормонов и пошлых фантазий! Иногда Сатору ловил себя на том, что ему становилось неловко даже перед самим собой: в конце-то концов, секс — далеко не всё, чего он хотел от милашки Кенди! Правда, юный Годжо в принципе не до конца понимал, чего хочет от общения с Кендис. А спросить у самого себя было боязно — как бы чего не вышло. И всё же ладонь он не лечил нарочно: хотел ощущать все оттенки своих чувств, даже стыдные и неловкие. Особенно стыдные и неловкие. Тело под униформой взмокло и ныло от тоски. В голове взрывались мысли-кометы. Сатору неосознанно касался губ костяшками сжатой в кулак руки, представляя тот миг, когда наконец сможет приветственно поцеловать Кендис и запустить пальцы в медовые локоны, источающие аромат карамели или шоколада. Какая всё-таки Кенди сладкая! Ну почему она никак не придёт и не упадёт в его объятия? Он почувствовал её прежде, чем увидел: слабенький и скудный, но равномерный поток проклятой энергии Кендис не спутать ни с чьим другим! Его идеальная девушка — в потёртых джинсовых шортах, трикотажной оранжевой майке без лифчика и чёрных кедах — летела к нему по изрезанной тенями деревьев извилистой дорожке, пряча улыбку в поджатых губах. Его идеальная девушка — с охапкой острых шуточек и насмешливых подколов. Его идеальная девушка — не боящаяся откровений и прямоты. Непохожая ни на кого вокруг. Девушка его мечты. — Заждался? — запыхавшись, спросила она. — Да не очень, — нагло соврал Годжо в ответ. — Было чем заняться. — Извини: пришлось немного потрепаться с Рэйко, а то начала бы спрашивать, чего я тут забы… Нетерпеливый Сатору не дал ей договорить, впившись в рдеющие тёмно-розовые губы жадным поцелуем. Нахраписто стиснул Кендис в длиннющих руках, приподняв от земли, и целовал так глубоко, как только был способен. Из-за дрожи в коленях Сатору едва не подкосился на слабеющих ногах. Нужно срочно к чему-нибудь прислониться или куда-то сесть. Сатору прервал поцелуй, обхватил запястье Кендис и, воровато озираясь, повёл её за собой — под могучее дерево с пушистой кроной. Приземлились в душистую тёмно-зелёную траву: Кендис уселась на Сатору верхом и обхватила его снежную голову, взъерошила мягкие пряди, залитые сиреневыми тенями. До чего Конфетка хороша! Сатору невесомо провёл кончиками бесстыжих пальцев по оголённой пояснице, и грудь Кендис покрылась мурашками — начиная от шеи и вниз, по загорелой ложбинке. Под обтягивающей майкой отчётливо проступили острые сосочки, и Сатору прижался к своей Кенди теснее, надеясь ощутить их, но ткань униформы оказалась слишком плотной. Издав неудовлетворённый стон, он припал губами к шее Кендис, лизнул шаловливым горячим языком и пьяно хохотнул. — Вот дурачело! — усмехнулась Кендис, смущённо вжав голову в плечи. — Лучше пошли отсюда, а то кто-нибудь застукает. — Тут никого нет, — шепнул Сатору и потёрся щекой о румяную щёчку Кендис. — А давай целоваться и не закрывать глаза, а? Сможешь так, Конфетка? — дурашливым тоном предложил он. — У меня губы ещё с прошлого раза болят, хорош уже сосаться! — Ты больше не хочешь? — сокрушённо произнёс Сатору. Кендис смущённо потупила взор. — Ну, не так чтобы совсем не хочу… — теребя пуговицу пиджака Сатору, тихо пробормотала она, не желая запросто уступать. — Извини, Конфетка, — шепнул он и целомудренно прижался лбом к её подбородку. — Нет, я хочу! — проскулила вдруг Кендис, испугавшись, что он и впрямь перестанет. Они целовались, смотря друг другу в глаза, и от стеснения то и дело хихикали. Но хотелось им вовсе не смеяться. Кендис безотчётно развела пошире ноги и энергично задвигала бёдрами. Намокшее бельё липло к промежности, внутри пульсировало от прилива крови, а в голове… да чёрт с ней, с этой головой! Она давно расплавилась под палящим солнцем. Сатору покачивал бёдрами в ответ, прижимался напрягшимся под брюками членом к мокрой промежности Кендис и уже не целовал, а чуть прикусывал её губы, с которых напрочь «съел» всю помаду. Много ли нужно для разрядки юным и безрассудно влюблённым? Сатору и Кендис сплелись в тесном объятии и, сдавленно вскрикнув, кончили в унисон. Сухой обжигающий ветер покачивал листву векового дерева, изумрудную траву и взмокшие волосы разомлевших Сатору и Кендис, едва не заснувших на плечах друг у друга. Разомкнули объятия, робко посмотрели глаза в глаза и снова захихикали. — Я голодный как волк! — страдальчески протянул Сатору, повертев по кругу неуёмной головой. — Пошли поедим, а, Кенди-Кенди? — Сладкого хочешь? — ласково спросила она. — Агась! — поправив очки и вздёрнув острый нос, отозвался Сатору. — Пробовал когда-нибудь макать картошку-фри в молочный коктейль? — Это вообще съедобно? — Годжо поморщился. — Американская классика вообще-то. Я тут недавно нашла кафе, в котором готовят просто офигительную картошку и вкуснейшие во всём Токио бургеры! — Я пойду за тобой куда угодно… — протянул Сатору, устало уронив голову на грудь Кенди. — Если, конечно, там и впрямь вкусно кормят! — Только давай сначала зайдём в уборную? — предусмотрительно предложила Кендис. — У тебя же есть запасная форма? А то тебе… ну, вряд ли тебе будет уютно в липких брюках. Сатору сконфуженно уставился на неё, а затем громко прыснул. Она засмеялась вместе с ним и потрепала по взъерошенному затылку.

***

Сатору хотелось выколоть себе глаза. Начисто, под корень. Может, он тоже «криповый»? Прямо как господин Такеши. Он крутился по сторонам и поминутно поправлял очки — уже вдавил их себе в лицо. Наверняка останется след, когда снимет. Ещё эти сны… Эти дьявольски неприличные сны! «Как бы ей предложить, чтобы не звучать как маньяк? И надо ли вообще предлагать? Наверное, всё произойдёт естественно, само собой. Только есть одна ма-а-а-ленькая, крошечная такая проблемка! — Сатору не удержался и приспустил очки. — Она опять забыла надеть лифчик под свою трикотажную майку. Совсем не хочет облегчать мне задачу…» Солнце садилось за горизонт, но его нахальные лучи на прощание решили приласкать Кендис, лениво развалившуюся на ступеньках и наблюдавшую вместе с Сугуру за тренировочным магическим сражением Рэйко и Сёко. — У Сёко преимущество, — настаивал Гето. — Не, Рэйко её почти уделала, — болтая коленкой, не соглашалась Кендис. — Да ничуть, — ответил Сугуру. — Сатору, скажи ведь? — спросил он, поглядев на друга. Сатору его не услышал. Подперев ладонью щёку, он сдался во власть инстинктов и с открытым ртом пялился на грудь Кендис, отчётливо просвечивающую сквозь облегающую чёрную майку. Казалось, ещё немного и слюна потечёт. Сугуру чуть нахмурился, достал из рюкзака карандаш и кинул Сатору в голову. Бам! Даже техника не остановила полёт карандаша, угодившего точно в лоб опешившего Годжо. — Ау, шестиглазый! — поддразнив, позвал его Гето и принялся сдавленно посмеиваться. — Ты не туда смотришь. — Осечка, — потерев лоб, пробормотал Сатору. — Ничего, в следующий раз не долетит, вот увидишь! — Ловко сменил тему, — раскусил его Сугуру. — Не понимаю, о чём ты, — соврал Сатору. И даже не покраснел. Кендис повернулась к нему лицом, и Сатору — честное слово! — был готов провалиться сквозь землю. Он отвернулся, чтобы не угодить в коварный плен «глаза в глаза», но не удержал равновесия и рухнул головой на её ноги. На её чертовы голые ноги! Сатору ощущал затылком тепло её бёдер, и его спина безжалостно покрывалась мурашками. Волна за волной. Кендис ласково улыбнулась и потрепала его по волосам — просто, невзначай, но оттого и очаровательно. Бессовестно очаровательно! Он бы отдал ей все свои любимые очки. И всего себя. Только бы она продолжала гладить его по волосам и улыбаться. Сатору страшно захотелось поцеловать Кендис. Прямо сейчас, прямо здесь. Слизнуть и проглотить рыжий луч, что растёкся по тёмно-розовым губам, прикоснуться к медовым волосам, вдохнуть аромат карамельного шампуня. Сладкая — как он любит. Стоп, любит? Нет, настолько глубоко он ещё не провалился в эти чувства. «Надо бы аккуратнее с мыслями и словами», — в испуге решил Сатору. — Парнишка из моего танцкласса устраивает вечеринку в это воскресенье, — внезапно произнесла Кендис, — сказал, что могу позвать кого захочу. Кто со мной? — добавила с задоринкой. — Я в деле! — мгновенно отозвался Сатору, вскинув руку. — Извини, Кендис, у меня не выйдет, — тихо ответил Сугуру, не поднимая глаз. — Чё это у тебя не выйдет? — возмутился Сатору, перевернувшись на живот и пристально уставившись на друга. — Ты какой-то вялый в последнее время, всё путём? — Порядок, — отмахнулся Сугуру. — Пошли с нами! Развеешься хоть. — Да зачем я вам двоим там? — Сугуру перевёл многозначительный взгляд на друга. — Только мешать буду. Кендис открыла рот и покраснела. — Сам понял, что спорол? — возмутился Сатору. — С чего вдруг ты нам мешать должен? — Косил под дурачка. Сёко, проигравшая в поединке с Рэйко, грустно опустилась между Сугуру и Кендис и достала из кармашка треников пачку сигарет. — Чего расшумелись? — поинтересовалась она, выпустив тонкую струйку дыма. — Мой друг с танцев вечеринку устраивает, идёшь с нами? — ответила Кендис. — Он хорошенький, — уточнила с лисьей ухмылочкой. — Весь из себя такой француз! Стильный и импозантный, а ещё галантный просто до невозможного. И лучше всех танцует пасодобль. — Прямо хорошенький? — вмешался Сатору. — Неужто в твоём вкусе, Конфетка? — Ревнуешь, что ли? — провокационно спросила она. — Да вот ещё! — Перевернулся обратно на спину, уткнулся головой в её ноги и повыше надвинул очки, чтобы глаз не показывать. — Почему нет? Схожу, — ответила Сёко. — Уговори этого зануду. — Сатору кивнул в сторону Сугуру. — У меня дела, ребят, не выйдет, — отрезал Гето, а затем поднялся со ступенек, схватил рюкзак и помахал всем на прощание. — Увидимся. — Чего это с ним? — обеспокоенно спросила Сёко, провожая взглядом спешно удаляющуюся фигуру друга. — Как мешком по голове огрели. — Понятия не имею, он теперь всегда такой. — Сатору пожал плечами. На Токио пал вечер, и Сатору провожал Кендис домой. Наконец-то только вдвоём! Годжо был оживлённее обычного, говорил без умолку и позёрствовал: сунул руки в карманы брюк и шёл спиной вперёд, показывая Кендис магические фокусы. Она смотрела на него со снисхождением, однако не забывала хвалить. «Ты дуралей, но я знаю, что ты всего-навсего хочешь меня впечатлить, и я прощаю тебе это», — читалось в её взгляде и спокойном тоне. «Может, я не импозантный француз и не танцую пасодобль, зато по силе мне нет равных в этом мире, и, значит, я тебя достоин», — кричало каждое движение разошедшегося Сатору. — Постой, Кенди, — сказал он, когда они проходили под фонарём. — Что такое? Сатору отдалился от неё на несколько шагов, снял очки и чуть склонил голову к плечу. — Хочу запомнить это мгновение, — размеренно произнёс он, залюбовавшись. — Ты такая красивая. А я… — Он неловко почесал взъерошенную макушку. — Я как дурак какой-то! Кендис ласково улыбнулась, а затем медленно выплыла из-под фонаря, нырнула к нему в темноту, взяла за руки и нежно поцеловала. Они стояли посреди пустынной улицы, словно на краю пропасти. Страшно пошевелиться, страшно произнести хоть звук. Кендис целовала Сатору, а ему чудилось, что он при смерти. Что проваливается под асфальт — ещё немного и останется там, погребённый заживо. Страшно. Будто в кишках кто-то копошится. Но ещё страшнее — прервать убийственный поцелуй. — Ты чего дрожишь? — прошептала Кендис, отстранившись. — Тебе холодно? Вроде не сильно похолодало… — Я-то?.. Ну да, холодно, — соврал Сатору. Точно под землю сейчас провалится. Кендис сняла джинсовую куртку и заботливо накинула ему на плечи. Кошмар. Ведь это он должен надевать на неё свои куртки и пиджаки! «Позорище! — кричал он в себя. — Получше соврать ума не хватило? Ну точно — дурак». И улыбнулся ей в ответ он так же — придурковато. Стянул края миниатюрной курточки и, смирившись со своим провалом, обнял Кендис за плечо. — Ладно, Конфетка, идём. «Не настолько глубоко провалился в чувства? Что же тогда глубоко?» Сатору поклялся себе быть сдержанным до конца пути и не целовать Кендис даже на прощание. Он и был сдержанным: молчал рыбой и шёл как-то сковано. Впереди показался дом Джонсов, и Сатору мысленно похвалил себя за выполненное обещание. Снял с себя курточку Кендис, всучил ей в руки и победно приосанился — молодец, целовать тоже не стал. «Устроил панику на ровном месте. — Сатору мысленно выдохнул. — Я же сильнейший и владею собой». — Постой здесь, — скомандовала Кендис, — я тоже хочу кое-что сделать. Поднялась вверх по ступенькам, вытянула руку и, хихикнув, потрепала его по волосам. — А я выше тебя! — по-ребячески воскликнула она. — Хм…— Деловито приложила кулачок к подбородку и изобразила задумчивость. — Может, мне в принципе нравится быть сверху… Он владеет собой? Сатору обхватил её голые ноги, поднял Кендис со ступенек, опустил рядом с собой и жадно припал к её губам. Сгрёб в объятие, чтобы ощущать опору и не согнуться пополам на подкашивающихся ногах. Он владеет собой? Ну да! Глупый мальчишка. Её мягкая грудь прижималась к его груди, и сердце Сатору подскакивало до самого горла. Откуда-то сверху, из окна, раздался женский голос: — Детка, ты чего так поздно? Кендис в испуге округлила глаза и толкнула Сатору в грудь. Отвернулась, сконфуженно зажала ладонью полыхающий от поцелуя рот. — Боже… — проговорила она чуть слышно, залившись краской до ушей. — Засиделись с ребятами! Уже бегу! — протараторила, собравшись с духом. — А ты — Сатору, верно? — елейно пропела Сэёми. — Я Сэёми Джонс, мама Кендис, — представилась она и улыбнулась широченной, несколько неестественной улыбкой. — Добрый вечер, госпожа Джонс! — преодолев неловкость, ответил Сатору и поклонился. — Ну всё, тогда до послезавтра? — Кендис не терпелось поскорее распрощаться. — Да… — ломано ответил Сатору, не зная, в какую сторону податься и как быть: обнять ли Кендис на прощание, просто руку пожать или лучше вообще к ней не прикасаться? — Погодите прощаться, — внезапно произнесла Сэёми. — Мы сейчас будем ужинать, заходи и ты, Сатору. — Мама! — Кендис сердито вперилась взглядом в мать, поджала губы и чуть заметно помотала головой. — Как невежливо, Кендис, — пожурила Сэёми дочь. — Отказов не приму, поднимайтесь оба. Сэёми скрылась в окне, а Кендис стиснула зубы и со всей силы зажмурилась: «Катастрофа». — Извини, — шепнула она, виновато поглядев на Сатору. — Ты иди, я как-нибудь объяснюсь. — Да чего я, ужина какого-то испугаться должен? Хах! Вот ещё. — Сатору взял её за руку и бодро повёл за собой по лестнице. Сняли обувь и прошли в гостиную: за столом с сигаретой во рту сидел мужчина лет сорока и листал газету. Лицо уставшее и морщинистое, но притягательное. Сам сухощавый, подтянутый, одет хоть и по-домашнему, но со вкусом — воплощённый шарм. Он поднял на вошедших пару тёмных глаз и отложил газету в сторону. — Добрый вечер, господин Такеши, — обратилась к нему Кендис. — Добрый вечер, милая, — сердечно ответил он, а затем смерил взглядом её спутника. — А этот молодой человек… — Сатору Годжо, — представился Сатору и отвесил поклон. — И вам добрый вечер. — Сатору мой… — Кендис замялась. — Мой друг. — Я пригласила его отужинать с нами, — вмешалась вернувшаяся из кухни Сэёми. — Присаживайся, дорогой, — обратилась она к гостю, — у нас на ужин карри, суп и закуска. — Мам, а паста осталась со вчерашнего? — спросила Кендис, капризно насупившись. — Ты опять отдельно? — поинтересовался Такеши. — Кендис у нас не любит японскую кухню, — уточнил он для Сатору. — Нелегко ей, наверное, — ответил Сатору, с сочувствием поглядев на Кендис. Спустя несколько минут суеты все сели за стол, и на миг повисла тишина, которую вскоре прервал господин Такеши: — Вы с нашей Кендис вместе учитесь? — Нет, Сатору студент Токийского Магического колледжа, как твой дед, — пояснила Сэёми. — Я, как и Кендис — дворняжка в мире магии: в роду были маги, но мне их сила не передалась, — продолжил Такеши. — Может, и к лучшему: у магов скверная участь. Не хотелось бы глупо погибнуть в самом расцвете сил, как мой друг Рик. — И какое же занятие, по-вашему, достойное? — ядовито спросил Сатору. — Раз быть магом — это глупость. Хотя, может, вы и правы… Такеши пристально сощурился, стряхнул пепел с сигареты и сделал глубокую затяжку. — Извините, если задел вас, юноша, — протянул он, не меняя тона. — Понимаю, вы молоды и горячи, небось, так и не терпится сложить где-нибудь буйную голову, но, на мой взгляд, это не прагматично, — добавил надменно. — А позволить проклятым духам спокойно разгуливать по миру — это как, прагматично? — Сатору воинственно надвинул тонкие белёсые брови. — Ну хватит на сегодня. — Сэёми неловко улыбнулась — ей не нравилось, что ужин пошёл не по её плану. — Лучше расскажите, как у вас с Кендис завязался такой чудный роман! Сатору застыл с палочками в зубах, а Кендис выронила испачканную в томатном соусе вилку на свои белые шорты. «Такеши с мамой что, решили устроить соревнование на то, кто себя выставит в наиболее глупом свете? Позорище…» — сокрушалась про себя Кендис. — Мы с Риком тоже познакомились во времена студенчества, долго ходили вокруг да около, а потом завертелось, закрутилось — так и получилась наша красавица! — Сэёми покровительственно посмотрела на горящую от стыда Кендис. — С детками лучше не тянуть, а то потом то одно, то другое. Ну, это дело молодое! «Да что за цирк она устроила?! — растерянно спрашивала про себя Кендис. — Пьяная, что ли? А я-то уж грешным делом подумала, что хуже быть не может! Оказывается, я недооценивала маму…» Сатору молчал и, потупив взор, тихонько перебирал палочками рис. Его щёки были красные, а глаза бегали туда-сюда по тарелке. — Ты не будешь доедать? — шёпотом спросила его Кендис. — Нет. Кажется, я сыт. Причём по горло. Сославшись на позднее время, Сатору раскланялся и чуть не выбежал на улицу. Свежий воздух. Свободное пространство вокруг и ни души. Над головой — сиреневое небо, усеянное крошкой звёзд. Сатору запрокинул голову и задумчиво уставился в вышину: из-за сизого облака выглянула луна и пролилась на землю серебром. «А небо-то проясняется», — подумал Сатору, издав смешок. За спиной раздались торопливые шаги. Хвать — в его ладонь скользнула рука Кендис, а на спину опустилась приятная тяжесть головы. — Извини за это представление, — прошептала Кендис. — Я поговорю с мамой. — О чём ты мечтаешь, Кенди? — внезапно спросил Сатору. — В смысле? — Она отняла голову от его спины и в непонимании нахмурилась. — Чего ты хочешь от будущего? К чему стремишься? — Обязательно спрашивать это сейчас? Это допрос, что ли? Сатору посмотрел на неё из-за плеча, и его фосфорически-голубые глаза напугали Кендис. — Просто ответь. Она отшатнулась и безотчётно обняла себя за плечи, словно хотела защититься, спрятаться от его пронзительного, холодного взгляда и резкого тона. — Ничего… ничего особенного не хочу, — глядя себе под ноги, ответила Кендис. — Хочу быть счастлива. В моём идеальном мире я преподаю танцы — желательно в собственной школе. Ну что ещё… Наверное, любимый муж, дети — обычная жизнь. Сатору молчал и, что-то обдумывая, вглядывался в её понурую фигурку. — Понятно, — сухо бросил он наконец. — Доброй ночи, Кенди. Махнул рукой на прощание — и скрылся в ночи.

***

Сатору не звонил, а на вечеринку и вовсе не явился: «Прости, Кенди, с вечеринкой не получится. Отправили на миссию», — прислал он ей смс за час до встречи. Проглотив обиду, Кендис ответила, что всё понимает. Но стоя перед зеркалом и нанося неприлично яркий макияж, она только и представляла, как изо всех сил душит его. Благо на сей раз она была не одна — Рэйко и Сёко пришли ровно к назначенному времени и развлекали её пустой болтовнёй. Да и плевать ей на Сатору! Придя на вечеринку, Кендис с порога бросилась в сторону бара, схватила бутылку текилы — совсем как взрослая! — отвернула крышку и пила прямо так, без лишних церемоний в виде кусочка лайма и щепотки соли. Отставила выпивку и бросилась в толпу танцующих: обняла за шею Марселя — хозяина вечеринки — и увлекла за собой томными движениями натренированных бёдер. А он не возражал: улыбнулся очаровательно и дьявольски, заключил её талию в кольцо сильных рук. — Смотрю, наша девочка пошла в отрыв, — произнесла на ушко Рэйко стрелявшая сигаретку Сёко. — Она чем-то явно расстроена, надо бы присмотреть за ней. — Не преувеличивай! — ответила Рэйко с улыбкой. — Это же вечеринка, а на вечеринках принято веселиться. — Странно, что Сатору не пришёл, — не унималась Сёко, задумчиво помешивая трубочкой пунш, — он ведь собирался. Ладно бы миссию поручили, так он в классе торчал, когда я уходила. Кендис танцевала до беспамятства и так же до беспамятства пила. Хотела доказать себе, что не грустит, что не скучает по какому-то мальчишке, которого непонятно как называть — парнем или другом. Она так хотела забыться, что к часу ночи уже совершенно ничего не понимала и сидела на полу в уборной, согнувшись в три погибели над унитазом. «Меня тошнит от алкоголя, от грёбаного Годжо или от собственной глупости?» — спрашивала себя Кендис, рыдая и сморкаясь в смятый клочок туалетной бумаги. В дверь раздался лёгкий стук. — Кенди, ты там жива? — это был голос Сатору. — Мне Сёко позвонила, сказала, что тебе плохо. — Я в порядке! — крикнула она заплетающимся языком. — Не нужно было приезжать, ты же у нас весь такой занятой… — Выходи, отвезу тебя домой, — спокойно ответил он. Кендис из последних сил поднялась с пола, как следует умылась и, приоткрыв дверь, сердито уставилась на Сатору: бледная, макияж размазан по лицу, волосы мокрые. — Мне не нужна твоя помощь, такси вызову, — дрожащим голосом проговорила она, трясясь от тошноты. Сатору молча толкнул дверь, поднял Кендис на руки и понёс на улицу. — Вот это ты наконфетилась, конечно, — со смешком произнёс он, усаживая её на заднее сидение своей машины. — Заткнись, — пробурчала Кендис, пряча лицо в ладонях. — Так бы и стукнула… — Рядом с тобой лежит пакетик, если понадобится, — рассудительно кинул Сатору, сев за руль. — Постараюсь ехать помедленнее, — добавил он мягко, а затем глянул через плечо и добродушно хохотнул. — Ну даёшь, Конфетка! Почему он такой очаровательный и благоразумный? Даже тут умудрился выйти сухим из воды — форменная сволочь. Кендис всю дорогу превозмогала ужасающую тошноту и желание разрыдаться крокодилом. После этого перформанса Сатору уж точно больше не захочет иметь с ней ничего общего — очевидно же. В груди жгло от обиды и несправедливости. Уличные фонари плевались в окно грязно-рыжими смазанными отблесками, терзали душу равнодушным светом. Уснуть бы и крепко проспать до следующего лета. Или хотя бы до того момента, когда перестанет столь безбожно тошнить. Под спиной промялся матрас, на плечи приятно опустилось холодное одеяло — она уже в кровати? Кендис не знала, почудилось ли ей, но в последнюю секунду перед забвением она ощутила на лбу прикосновение тёплых губ и щекотку взъершенных мягких волос. «Сладких снов, Конфетка», — прозвучало будто бы за сотню километров, из какого-то неведомого пространства. Гадкий, гадкий! Но такой любимый.

***

«Мы с ней совсем разные и хотим от жизни разных вещей. Хорошо, что не успел увязнуть в этом. Мои планы на жизнь слишком грандиозны для скучной мещанки с беззубыми мечтами и отсутствием амбиций. Пора уже честно себе признаться — Кендис мне не ровня. И лучше закончить этот наивный романчик до того, как разобью ей сердце и стану тем самым ненавистным бывшим», — решил Сатору однажды вечером, глядя в окно на серый ливень, барабанивший по стёклам. И перестал искать встреч со своей Конфеткой. Благо работёнки в августе и сентябре навалилось неприлично много, да и успехи в освоении магических техник отвлекли Сатору от любования Кендис на самолюбование. Только состояние Сугуру внушало опасение и с каждым днём увеличивало трещину в его собственноручно выстроенном мирке благополучия и бесконечных успехов. Пока на исходе сентября этот мирок окончательно не разбился вдребезги. Сугуру приговорён к казни, потому что он — убийца. Как такое возможно? Как Сатору со своими шестью глазами мог оказаться столь слеп? Мир перевернулся с ног на голову, и в этом уродливом перевёртыше у него больше не было лучшего друга — только странный незнакомец, с безразличием растворяющийся в толпе. В груди Сатору зияла чёрная дыра — проклятая и бездонная. Неужели она никогда не затянется? Неужели ничто не способно её заткнуть? Непослушные, бедовые ноги принесли его на порог дома Кендис. Как, должно быть, отвратительно, что он вспомнил о ней лишь сейчас — в момент беспросветного одиночества и уничтожающей боли. Будто она анальгетик какой или подушка для слёз. Вот только шёл он к ней вовсе не для того, чтобы порыдать на плече. Пачка презервативов во внутреннем кармане прожигала до самых рёбер, ноги тряслись как у первоклассника. «Успокойся, кретин. Это же просто секс». Куда там! Сатору колошматило так, словно он взялся руками за оголённый провод. — Ого… — робко протянула Кендис, увидев на пороге нежданного гостя. — Привет, — сдержанно произнесла она, скрестив на груди руки. — Надо же, призраки существуют! Она улыбнулась ему тепло и ласково. — Привет, Кенди. Пустишь? — Сатору кивнул на дверь. Кендис сразу заметила, что он чем-то расстроен, а потому не стала осыпать обвинениями и колкостями. Посторонилась и пустила внутрь. — Госпожи Сэёми нет? — поинтересовался Сатору, с любопытством заглянув в гостиную. — Никого нет. О да! Это было то, что он так желал услышать. — Посидим у тебя? — не своим голосом спросил Сатору. Кендис пожала плечами и, сделав рукой пригласительный жест, направилась в свою комнату. Внутренности скрутило в тугой узел. Бежать! Бежать со всех ног, пока не натворил бед! Но по темечку Сатору стучал невидимый молоточек, по жилам разливался азарт, а низ живота налился нестерпимой тяжестью. Он хищно вошёл в комнатку Кендис и бегло огляделся по сторонам: тесно, но чисто и светло. На белых полках стояли цветные бутылки с гербарием, на письменном столе в открытом виде лежала книга на английском языке, а рядом в большой кружке стыл чёрный кофе. В распахнутое окно, занавешенное тюлем, врывался горячий пыльный ветер. — Садись, куда сядется, — гостеприимно сказала Кендис, усевшись по-турецки на кровати. — Я как раз фильм думала посмотреть, хоть компания будет… — Не хочу ничего смотреть, — оборвал её Сатору. Сел на край кровати, небрежным движением снял очки и уставился ей в глаза. — Хочу тебя. Она собралась было переспросить, но куда уж прямее! Сглотнула удушливый комок и опустила взгляд на свои пальцы, нервно перебиравшие пододеяльник. — Хорошо, — тихо ответила Кендис. — Только я ничего не умею… — добавила застенчиво. — Я умею. — Ладно, — доверчиво шепнула она и вновь посмотрела в его лицо — незнакомое и чужое. Пугающее. Кендис подалась вперёд и припала к его губам — уж они-то должны быть роднее некуда. Но нет: жадные, требовательные, отчаянные. И только пушистые ресницы приятно щекотали ей скулы. Кендис помогла Сатору снять форменный пиджак с рубашкой и не заметила, как мгновение спустя оказалась под тяжестью его тела. Страшно. Но между ног всё равно полыхало. В голове мутно, перед взором пелена. Кендис задыхалась от жестоких поцелуев Сатору, но несмотря на это ей хотелось ещё и ещё. — Люблю тебя, люблю… — безропотно и наивно лепетала она ему. Глупая, глупая Кендис! Пальцы Сатору медленно и бережно проникли внутрь её тела, и Кендис сладостно вскрикнула. Обхватила его крепкую шею и стала податливо двигать бёдрами ему навстречу. В голове плавилось, внутри — тоже. Кендис чудилось, будто она вновь лежит на раскалённом лесном камне, окутанная непостижимой приземлённой красотой телесного желания. Она готова была поклясться, что лежала бы так целую вечность. Но Сатору спешно отстранился от неё, чтобы расстегнуть ширинку. «Потерпи немного, ему ведь тоже хочется, чтобы было приятно, — шептало её затуманенное сознание. — Красивый. — Кендис наконец смогла разглядеть его обнажённое тело. — И весь мой». Коснулась его живота, и тот вздрогнул под её ладонью. Сатору покачнулся и, громко простонав, едва не рухнул обратно на Кендис, но успел ухватиться за спинку кровати. Сатору вновь лёг на неё. Досадно — она не успела как следует рассмотреть его член. Ерунда! Успеется ещё. Сейчас главное успокоиться и хорошенько расслабиться. Кендис поёрзала головой по подушке, чтобы принять удобное положение, и пошире развела ноги. Изнутри пронзила жуткая боль. Кендис безмолвно открыла рот, но даже вскрикнуть не смогла. Больно. Будто внутри тела толкается кусок льда с зазубренными краями. Кендис беспомощно упёрлась кулачками в грудь Сатору, но не оттолкнула его. «Скажи ему, скажи, что тебе не нравится», — уговаривала она себя, но боялась, что он перестанет. И тогда точно уйдёт навсегда. Неужели это то, чему вся современная культура слагает столько од? Ведь Кендис хотела этого, ведь отдалась Сатору по любви — разве этого недостаточно? Но, казалось, любви вообще не было места между их взмокшими разгорячёнными телами. Может, так только в первый раз? У Кендис не было ответов. Всё, чего ей хотелось — чтобы эта пытка закончилась как можно скорее. И она закончилась: Сатору надсадно вскрикнул, уткнувшись лицом в шею Кендис, и затих. А она не придумала ничего лучше, чем обнять его крепче. Звенящая тишина разлилась по комнате, лишь с улицы доносились голоса прохожих да шум автомобильных колёс. Напоминали о том, что мир за пределами спальни Кендис не застыл. «Придурок, лучше бы сразу признался ей, что у тебя это тоже впервые, — сокрушённо думал Сатору, страшась поднять голову и посмотреть Кендис в глаза. — Ну что, выпендрился, показушник? Ей же ни капельки не понравилось. Да и мне не то что бы…» Стыд выворачивал внутренности наизнанку. К горлу подступила тошнота, и Сатору боялся пошевелиться: не хватало ещё, чтобы вырвало на глазах у Кендис. Хотелось рыдать: и ей, и ему. От того, как бездарно разбазарили свои чувства. Всё было неправильно. Полнейший провал. И всё же они сплелись в тесном объятии и, ища спасения в забытьи, провалились в сон. Среди ночи Сатору почувствовал, как затекли руки и ноги. Во рту пересохло, ужасно хотелось в уборную. Он осторожно сел на край постели и бросил неловкий взгляд на спящую Кендис: с по-детски откинутой на подушку рукой, распластанная на белоснежной простыне и залитая ледяным лунным светом она казалась хрупкой, беззащитной. Истерзанной его беспощадной любовью. Вина и стыд захлестнули Сатору, смыли в безбрежный океан уничтожающей самоненависти. Он крепко зажмурился, схватился за волосы и стиснул зубы изо всех сил — только бы заглушить проклятую боль, затолкать обратно рвущиеся из глотки рыдания. Он непутёвый друг, отвратительный парень и никудышный любовник — настоящий неудачник. Это он-то, сильнейший Годжо Сатору? Быть того не может! Он снова посмотрел на Кендис, и в сердце ему вонзился невидимый нож. Как он мог быть с ней столь небрежным? Жестокий и эгоистичный мальчишка. С таким усердием рвался отмыться от провала с Сугуру, что вновь оплошал. Дрожащие пальцы Сатору медленно поползли по простыне, коснулись чернеющего кровавого пятна: оно всё ещё было мокрым. Он нервно сглотнул неприятный комок. Наверное, Кендис было очень больно. Покачнувшись, Сатору склонился над ней, осторожно припал открытыми губами к её промежности и, как бы извиняясь, легонько процеловал до лобка — будто это могло исцелить её тело, исправить то, что он натворил. Наивно и нелепо. Насупившись и тихонько простонав, Кендис повернулась на бок и свернулась в клубок. Похоже на пытку. Сатору на цыпочках прокрался в ванную комнату, нажал на выключатель и поморщился от ослепляющего искусственного света. Повернулся к зеркалу и испуганно уставился на свои рот и нос, перепачканные кровью. Он прижал к щеке тыльную сторону ладони и сконфуженно, неспешно утёр лицо. Затем Сатору невзначай глянул на низ живота — тоже весь перемазан кровью, даже белый пучок волос окрасился алым. Будто не любовью занимался, а кого-то убил. Гадкий, бессердечный мальчишка! Сатору приложил растопыренную пятерню ко лбу, грубо впившись пальцами в череп, и чуть слышно завыл. Хотелось живьём содрать кожу и пустить себе кровь в отместку. Какой он всё-таки мерзкий. Без него Кендис будет лучше. Раз уж начал ломать, то нужно до конца — под самый корень. Сатору вернулся в спальню, лёг на кровать и отчаянно притянул Кендис обратно, заключил в свои стыдливые, бесполезные объятия. «Я не люблю тебя, Кенди, не люблю! — твердил себе Годжо, стискивая её всё сильнее. — И я ничего не сделал, ты сама мне отдалась. Это не я, слышишь, Кенди? Не я! Это просто не мог быть я…» — Извини, если дал тебе ложную надежду, — тихо произнёс Сатору утром, сидя на краю постели спиной к Кендис. — Всё это не для меня, понимаешь, Кенди? Брак, детишки и обычная жизнь всегда были не по мне. Скука! — Он пожал плечами — просто, незатейливо. — Удивительно, как девчонка со столь необычным именем может быть такой скучной. Но ты не виновата, — добавил со снисхождением и посмотрел на неё через плечо, — это я ошибся на твой счёт. — Нагнулся и поднял с пола брюки. — Мне надо идти… Кендис посильнее прижала к груди одеяло и ничего не ответила. Алое пятно на белоснежной простыне смотрело на неё с укором и насмешкой. И поделом: нечего открывать своё сердце, подносить его на блюдечке и ожидать, что кто-то отдаст своё взамен.

***

Солнечный луч дрожал на белых обоях, разрезал прозрачную тень листвы. Горячий ветер обдувал обнажённые плечи Кендис, смотревшей перед собой в одну точку. У неё и заплакать не было сил. Всё было кончено. Так к чему бессмысленная грусть? Кендис откинула одеяло, встала с постели и подошла к зеркалу: «Я сотру тебя, Годжо Сатору. Вырежу из своего сердца — потому что отныне я тебя ненавижу», — сказала она себе. Взяла маникюрные ножницы с полки и принялась с остервенением кромсать свои длинные локоны. Прядь за прядью. Наслаждаясь хрустом волос, стонущих под маленькими лезвиями. Вышло неаккуратно. По правде сказать, ужасно. Но Кендис понравилось отражение. Она бросила ножницы, поставила в магнитофон компакт-диск, запрыгнула на кровать и голышом скакала по матрасу. Топтала ногами чёртово алое пятно, пинала подушку, на которой спал Сатору и хохотала во весь голос. Совсем на себя не похожа. «И ничуть мне не грустно. Плевать, гори оно всё! — кричала Кендис в воображаемую спину Сатору. — Скучная, говоришь? Я посмотрю, как ты начнёшь скучать по моей скучности. Вот увидишь! Только мне будет всё равно». — Слышишь?! — крикнула она изо всех сил. — Ещё завоешь, как захочешь меня обратно — такую скучную. А мне будет всё равно! Кендис сходила с ума до самого вечера, пока с работы не вернулась Сэёми и не постучала в её комнату. — Кендис Кейтлин Джонс, потрудись объяснить, что у тебя тут творится? — сердито спросила она дочь. — Боги, что ты сотворила со своими волосами?! Ты не подумала, что скажет Сатору? — А что он должен сказать? — Кендис истерично прыснула. — Мы больше не вместе, мам. — Что значит «не вместе»? Вы же ещё с утра лежали в одной постели: я лично видела, когда уходила. — Что?.. — Кендис в изумлении открыла рот. — И не смотри на меня, как на врага. — Сэёми сделала глубокий вдох, чтобы справиться с чувством неловкости. — Я заходила проведать тебя, а там вы… ну, вдвоем были. И уже расстались? — Расстались, — неловко ответила Кендис, потупив взор. — Так бывает, что поделаешь. Сэёми смотрела на дочь с непониманием и выпученными глазами, хлопая веками, как сова. — Нет, ну какая ты бестолковая, — выплюнула она. — Так сложно зацепиться за нормального парня? Это что за рыбой надо быть, чтобы даже постелью не удержать! — Сэёми всплеснула руками. — Ну никакого от тебя проку! А я уже понадеялась, что ты пристроена будешь, что заживём как люди!.. — Упала лицом в ладони и зарыдала. Кендис не дышала и смотрела на мать с отвращением. — Ты сейчас серьёзно, мам? — будто при смерти спросила она. — Уйди с глаз! — крикнула Сэёми и захлопнула в комнату дочери дверь. Не просто скучная, а ещё и бестолковая. Сердце Кендис кровоточило, билось в агонии. Она бесполезная и недостойная чужой любви? К дьяволу дурацкую любовь! От неё одни неприятности. Кендис с головой ушла в учёбу и никуда не выбиралась из дома. С матерью она почти не разговаривала, сведя всё общение к скупым «привет», «пока», «нет, не голодна», «всё нормально». Сэёми быстро осознала всю жестокость и несправедливость брошенных на эмоциях слов, но вернуть доверие и любовь дочери никак не получалось: Кендис наглухо закрылась от неё за непробиваемой стеной равнодушия. Зато неожиданно для самой себя Кендис сблизилась с господином Такеши. С этим «криповым» и занудным Такеши, мыслившим, казалось, исключительно в категориях купли-продажи, жившим в мире цифр и мудрёных финансовых диаграмм. Это была его последняя ночь в доме Джонсов. Такеши по привычке засиделся допоздна перед рабочим ноутбуком и пропустил ужин. Из темноты коридора к нему выплыла Кендис в безразмерной розовой футболке, сползшей с одного плеча. Лохматая и объятая сонной негой, она прислонилась к краю стола и поставила перед ним чашку зелёного чая. Маленькое божество. Его лекарство от старения и треволнений. «С тех пор, как она рассталась с тем пареньком, стала совсем нелюдимая, отстранённая. Нечитаемая. Только глаза и выдают — печальные-препечальные», — подумал Такеши, сняв очки и потерев тяжёлые веки. — Три часа вообще-то, — ворчливо произнёс он, — завтра в школе будешь носом клевать. — А сами-то, — ответила она, нервно покачнув коленкой с расчёсанным в кровь укусом. — И то верно. — Такеши невольно приулыбнулся. — Спасибо за чай, милая. — Такеши… — Она намеренно обратилась к нему фамильярно. — Я тут надумала поступать в Токийский университет, на экономический или на финансы: хочу стать успешной, как вы. Поможете? — Деньгами или советом? — Такеши сощурился и смерил её взглядом. — И так и так, — с притворной застенчивостью ответила она. — Признаться, это всё не то чтобы по мне, но хоть зависеть ни от кого не буду. Как найду работу, верну вам всё до последней иены, обещаю! — И клятвенно сложила руки в замочек у груди, дескать, посмотрите, какая я хорошая. Такеши молчал с полминуты, а затем осторожно обхватил её запястье и поманил Кендис к себе на колени. А она и не возразила: послушно села и опустила ладони ему на плечи. — Помогу, если пообещаешь стать моим другом, Кендис, — сдавленно произнёс Такеши, ощутив, как предательски напрягся член, упёрся в жёсткую ткань брюк. Отвратительно. Ведь он помнил её совсем крохой, радостно выхватившей из его рук коробочку с новомодным тамагочи, подаренным на день рождения. «Рик башку бы мне за такое прострелил — и был бы прав», — пронеслось в голове Такеши. Только сделать с собой он ничего не мог: печальные чёрные глазища утащили его в свой коварный плен и окончательно поработили. — А мы разве не друзья? — прошептала Кендис и ласково убрала с его лба чёрную прядь. Гореть ему в аду. — Помогу, так и быть, — пробормотал Такеши, не ощущая больше под собой стула — он проваливался в тягучую бездну. — Ну беги, милая, а то Сэёми проснётся и устроит нам обоим головомойку. И Кендис — о боги! — припала губами к его разгорячённому лбу, а затем гибко и энергично поднялась с колен Такеши и вновь скрылась в темноте злосчастного коридора. Такеши переехал в новоприобретённые апартаменты в центре Токио, а Кендис время от времени навещала его после занятий: спрашивала о тонкостях гостиничного бизнеса, которым занимался господин Оота, а после мучила здоровенный музыкальный центр и танцевала под найденную в горе нераспечатанных дисков пластинку Милен Фармер. — Классный у тебя вкус! — кричала она, заглушаемая музыкой, из гостиной. — Папе тоже Милен нравилась: у нас всегда в машине играла, когда мы ездили летом на пляж. Мне кажется, она самая невинная и самая распутная из всех ныне живущих поп-звёзд… «Совсем как ты, милая Кендис», — пронеслось в голове Такеши, выехавшего на офисном кресле из рабочего кабинета, чтобы полюбоваться своей дражайшей гостьей, скакавшей босиком по чёрному ковру.

***

Сатору не вспоминал о Кендис. Всего за несколько месяцев он отлично продвинулся в освоении техники дальней телепортации и семимильными шагами подбирался к расширению территории. Успехи кружили ему голову, превратившись в зависимость, и вскоре этих побед ожидаемо стало недостаточно. Тогда Сатору ударился в любовные похождения: краткосрочные романы сменяли один другой с неприличной скоростью, однако прекрасно перекрывали потребность самоутверждения в чём-то помимо магии. Сатору не вспоминал о Кендис. По крайней мере, ему так казалось. Пока однажды, лёжа в постели с очередной девушкой-вспышкой и ублажая её ртом, он не поймал себя на преступной мысли: ему хотелось знать, каково это было бы с Кендис. — Не дави так сильно языком, от этого толку ноль, — приговаривала его подружка. — Надо мягче, но быстрее… Да, вот так! Она вскрикнула и содрогнулась в экстазе. «Смотри, Кенди, смотри! Я больше не тот неотёсанный чурбан, каким был в первый раз, — ухмыльнувшись, хвалил себя Сатору, — теперь-то я знаю всё о важности предварительных ласк. Не, ну ты глянь — эта девчонка кончила, а мне даже портки снимать не пришлось! Каков я, а? Ну смотри же, Кенди, смотри! — Он отстранился и брезгливо утёр предплечьем рот. — Интересно, а тебе бы понравилось? Ты бы кричала на самом пике или просто учащённо дышала? Хотел бы я знать, Конфетка, какова ты на вкус…» Сатору одолевал себя бесплодными вопросами и со второй, и с третьей, и с четвёртой девушкой, плавившейся в его умелых объятиях, пока не осознал чудовищную правду — он никогда не узнает, как было бы с Кендис. И она не будет знать, каким хорошим любовником он стал. А ему по-мальчишески, до чесотки хотелось похвастаться перед своей Конфеткой! В колледже и перед сном, во время обеда и на прогулке, в чужой постели и в своей Сатору бесконечно думал о Кендис. Он скучал — невыносимо, неотвратимо. Непреодолимо.