Глава 7. Те, кто тебя никогда не любил

— Ecco la mia Scintillina! Утерев со лба испарину, Марко энергично подошёл к входной двери, где стояла Кендис. — Не против босса-новы? Наэлектризованный, не успевший до конца переключиться с прерванного танца на свою девушку, он машинально обхватил её ладони, притянул к себе в закрытую позицию и плавно протанцевал в сторону зеркал. Сильный и красивый. Крепкие мускулы завораживающе играли под кожей. Но ещё притягательнее его уверенная поступь и тихое восхищение в умиротворяющем взгляде. — Давненько тебя не было в нашей нескромной обители. Неужели созрела для возвращения на паркет? — Нет, — робко ответила Кендис, — пока не созрела. Я пришла поговорить. Марко шумно выдохнул, раздражённо поджал губы и отвернулся. — Хотела прояснить ситуацию. Извини, что рассказала о таком в смс, у меня мозги сейчас набекрень. — Как знал, что твой Годжо выкинет что-то подобное. — Он не мой, — возразила Кендис, а после нежно приложила ладонь к щеке Марко. — И брак наш — понарошку. Разведёмся сразу, как выберемся из выгребной ямы, в которую нас толкнули. — Мне всё это не нравится. — Это ради нас, — смущённо произнесла Кендис. — Ты мне не веришь? Самый логичный и самый нечестный в мире вопрос. «Что я должен ей ответить? — От бессилия Марко вновь обхватил её кисти и крепко сжал. — Если не верю, значит «мы» обречены. Она ведь об этом спрашивает: хочет понять, есть ли у нас будущее». — Верю. — Он смиренно закивал. — Подожду сколько нужно, piccola. Марко склонился и влажно чмокнул Кендис в лоб. Она хихикнула, чуть наморщилась и почесала лоб указательным пальцем. Провожая Кендис до дома, Марко собственнически обнимал её за плечо. Он ненавидел себя за этот жест: с того злополучного дня, когда было объявлено пророчество, этот жест накрепко прирос к нему. Неужто он неуверенный в себе слабак? Будучи сыном итальянских эмигрантов, он с детства привык, что за всё стоящее нужно бороться, а заполучив — вцепиться и не отпускать. А ещё трудиться. Всегда, много. Не жалея себя. Когда малышу Марко исполнилось четыре года, он впервые осознал свою силу, и семья Санторо переехала из захолустного южного городка в большой и шумный Нью-Йорк, чтобы дать сыну хорошее образование и в будущем отправить в магический колледж. — Ты первый за сто лет маг в нашем роду, — говорила синьора Санторо, отправляя сына на подготовительные курсы при магическом колледже и выглаживая белоснежную рубашку — чтоб ни одной складочки! — Мы с отцом и бабушка с дедушкой очень надеемся, что хоть ты в люди выбьешься. Ты главное учись как следует и ни с кем не ссорься — будь мужчиной. Двенадцатилетний Марко послушно кивал, застёгивая рубашку под горлом, как прилежный мальчик. А вечером возвращался весь в ссадинах и синяках, в помятой грязной рубашке с оторванным рукавом. Немногочисленные отпрыски магических кланов Нью-Йорка не приняли Марко: одет не так, говорит не так, «выскочка и нищеброд» — разве он ровня им? Конечно, Марко мог игнорировать этих «высокородных надменных ослов». И, конечно, родители гордились бы сыном, умеющим быть выше насмешек, решающим конфликты цивилизованно. «Эти недоумки уважают лишь силу, и я буду выказывать им максимальное уважение!» — объяснял самому себе Марко после очередной драки. Удобная, благородная ложь, чтобы не чувствовать вины за вспышки гнева и животной ярости, с которой он бросался на обидчиков, разбивая кулаки в кровь. Несправедливо, нечестно, что нельзя стать самым сильным магом, если много трудиться. Но если сила зависит лишь от капризов природы, то как одарённые маги смеют кичиться своими способностями? Что такого они сделали, чтобы обладать своими техниками? Выиграли забег сперматозоидов? Просто смешно. Таким, как Годжо, всегда всё достаётся на блюдечке: «Уверен, он и моей Искорки не добивался — так, поводил смазливым личиком да мозги ей запудрил. У Кендис тогда отец умер, ей было тоскливо и одиноко, потому повелась на этого клоуна». Марко обнял Кендис ещё крепче, поцеловал в макушку. Да-да, он уверен в себе. Десять раз уверен. «Ясное дело, я доверяю Кендис, но вдруг Годжо снова одурачит её? С другой стороны, она же не безвольная овечка, зачем так унижать её, пускай и мысленно? И всё-таки, что если её чувства к Сатору не погасли и до сих пор тлеют? А если я и насчёт него ошибаюсь? Он, конечно, мудак и зазнавшийся золотой мальчик, но это не отменяет того, что он может в самом деле любить Кендис. Нелепо, эгоистично и неумело, но правда любить».

***

От адовой майской жары не спасал даже здоровенный вентилятор, направленный прямо в лицо, только глаза пересушивал. «Зато ногти быстрее высохнут», — утешала себя Кендис: она сидела на балконе и деловито орудовала кисточкой с чёрным лаком, делая себе педикюр. За окном шумел вечерний Токио, а из динамика ноутбука дребезжащей волной разносился высокий скрипучий голос Купера. — Капец, тебя вообще оставить нельзя, — резюмировал он после десяти минут непрерывной эмоциональной тирады. — Потрахалась с парнем, рассталась с ним, подцепила нового, загремела в репродуктивную секту отбитых стариканов, которые собрались пошпилить вас с бывшим, за которого ты всё-таки выходишь замуж! Знаешь, что я успел за последний год? — Удиви, — отозвалась Кендис, вставляя между пальчиками поролоновые разделители. — Окучил ту жопастую продавщицу из сырного магазинчика и купил комплект из десяти трусов, у которых на месте причиндалов принт с головой волка, и когда надеваешь их, то писюн попадает точно в волчий нос. — Какая прекрасная идея свадебного подарка для Сатору. — Только если вместо секса хочешь всю ночь ржать над желейной волчьей сосиской. — Во-первых, Годжо и без клоунских трусов уморительно трахается, потому что ни хрена не умеет. А во-вторых, мы не собираемся ложиться в постель. — Ты с ним и целоваться не собиралась! — Купер, обезьянничая, приблизил глаз вплотную к веб-камере. — А через несколько дней пиликала мне в трубку, мол, как от него вкусно пахнет и какой у него язык мягкий да бесстыжий. — Ты меня слушаешь вообще, Куп? — Она придвинула ноутбук и сняла с чуть влажных волос полотенце. — Мы женимся для прикрытия. У меня Марко есть, причём тут Годжо? — Ого! И сколько раз вы с итальянским красавчиком обменивались генитальными жидкостями? Десять без единички? Хе-хе! — Хорош паясничать, балда. Однажды я уже поторопилась, не хочу снова бездумно раздвинуть ноги перед тем, кто этого не оценит. Марко между прочим поддерживает моё решение — это так мудро и по-взрослому. — Можно я кое-что скажу? — Валяй. — Заткни меня, если передумаешь. — Купер сложил на груди необъятные руки, нахохлился, как пичужка, и перестал глуповато улыбаться. — Ты справедливо злишься на Сатору, потому что он совершил мудацкий поступок. Только это не означает, что он плохой человек. — Ты его совсем не знаешь… — Кендилишес, дай мне мысль закончить, о’кей? — Извини. — Кендис размеренно выдохнула. — Говори. — Да, я не знаком с этим сладеньким мальчиком не совсем азиатской наружности и ничего о нём не знаю, но я знаю тебя. Ты всю жизнь оцениваешь людей по поступкам, а не внешности. Не верю, что Сатору настолько вскружил тебе голову красивым личиком, что ты забила на всё остальное. Зуб даю, что втрескалась ты в него исключительно тогда, когда он делом доказал, что достоин твоего внимания. Ты ни за что не подпустила бы к себе законченного козла! — К чему ты ведёшь? — Пока не признаешься себе, что была по-настоящему в него влюблена, что Годжо хороший парень, просто незрелый и инфантильный, который совершил большую ошибку, потому что всего лишь человек — ты не сможешь двигаться дальше. Позволь ты, блин, себе поплакать над тем, как у вас всё было миленько и романтично! Не обижай свои воспоминания. — Купер сделал паузу, чтобы Кендис почувствовала, о чём именно он пытается сказать. — Я говорю это не для того, чтобы ты перестала злиться и обижаться на своего дурака. Но если продолжишь его демонизировать, то никогда не отпустишь. Всю жизнь закрутишь вокруг своей обиды. Ты уже сейчас это делаешь, особенно, когда про Марко говоришь. Извини, что я это скажу, но у меня иногда складывается впечатление, будто Марко хорош только тем, что он — не Сатору. Кендис плотно сжала губы и отвернулась, обхватив себя за плечи. — Если бы он хоть раз… Хоть один чёртов раз извинился! Клянусь, тогда я смогла бы двигаться дальше. Но он даже не пытался. Будто ничего случилось. У него всё прекрасно, понимаешь? Его лучший друг слетел с катушек и поубивал кучу народу, а ему хоть бы что: кривляется, как прежде, да беззаботно улыбается. Словно не было наших дурацких нескончаемых поцелуев, долгих прогулок, болтовни обо всём на свете и понятных лишь нам двоим шуток. Не было боли и разочарования — ничего не было. — Ты не можешь вскрыть ему черепушку и покопаться в мозгах. Наверняка твоему Годжо не всё равно, просто он никогда не покажет этого. Он же мужик! Причём самовлюблённый. — Перестань его защищать! — С чего мне защищать его?! Он обидел мою любимую девочку, и я бы задницу ему надрал при встрече. Я тебе хочу помочь. Ты истязаешь себя отчасти потому, что превратила обычного мальчишку в самого Сатану, но если позволишь ему стать обратно мальчишкой, который всего лишь сделал херню, тебе станет легче, понимаешь? — Да пошёл он, — процедила Кендис, нахмурившись. — У Годжо нет ни мозгов, ни сердца, ни храбрости — ему никакой волшебник из страны Оз не поможет. — Что я могу для тебя сделать? — жалобно протянул Купер. — Давай приеду! — И опять прогуляешь школу? Мистер Грэм тебе башку оторвёт за плохую успеваемость. — Оторвёт и оторвёт. Было бы, что отрывать. Зато наконец потусуемся с ним! — развесёлым голосом прогоготал Купер, пряча в горластом смехе обиду на отца, что вечно пропадал в деловых разъездах. — Жаль, мне прабабкины способности не передались, так бы поехал к тебе учиться. Наверное, в роду Грэмов маги выродились, остались одни лоботрясы вроде меня. — Постучи по дереву! — воскликнула Кендис и звонко прыснула. — Я бы ни за что не пожелала тебе такой участи. Посмотри на меня: во мне способностей с напёрсток, от мага у меня одно название, однако долбанное магическое сообщество всё равно обязало меня породить им какого-то там спасителя. — Отстой, старушка. — И не говори… — ответила Кендис. — Ладно, мне надо собираться: Сатору заедет за мной через полчаса, а я с голой жопой до сих пор. — Куда собрались? — На встречу с его родственниками, в Киото. — О-о-о… — сочувственно протянул Купер. — Ни пуха тебе там! — К чёрту. Она на прощание послала в камеру поцелуй и отключилась от звонка. Заболталась и опаздывала: в спешке высушила волосы, надела летнее белое платье в горошек, но когда бежала в ванную комнату, чтобы накраситься, ударилась мизинцем об дверь. В этот момент из коридора раздался звонок. Причитая и ай-кая, Кендис допрыгала и открыла. — Приветики, Кенди! — Сатору опёрся ладонями на дверной проём и дурашливо склонил голову. — Готова? — Нет, — буркнула она, состроив гримаску. — Чё такое? — Мизинцем ударилась. — Ауч, — сочувственно протянул Сатору и стиснул зубы. — Давай подую? — Дурак совсем? — Кендис снисходительно помотала головой. — Посиди на кухне, мне нужно ещё пять минут. — Потрясно, кстати, выглядишь, — произнёс Сатору, ухватившись за край подола её платья двумя пальцами. — Ногу подержи под холодной водой хотя бы. — Разберусь, — ворчливо отозвалась она, а после протяжно выдохнула и негромко добавила: — Спасибо за комплимент. Сатору снял ботинки, прошёлся по коридору и с любопытством заглянул в одну единственную комнату. — Симпатичная квартирка! Только крохотная. — Зато сама себе хозяйка. Рядом метро и до центра пешком можно дойти, к тому же платит Такеши. — Он же криповый. И занудный. — Да плевать. Вообще он нормальный мужик оказался, мы хорошо ладим. Кендис зашла в спальню за косметичкой и отправилась в ванную, а Годжо послушно сел на кухне. Вытянул длинные ноги, перегнулся через обеденный стол и опустил на него голову. Тихо и спокойно. Золотистые лучи вечернего солнца припекали взмокший затылок, а стоявший на столешнице вентилятор приятно обдавал прохладой лоб и убаюкивал приглушённым гудением. Никого, ни единой души. Только мычащая себе под нос песенки Конфетка, гремящая флакончиками косметики. «Хорошо как, — пронеслось в мыслях Сатору. Он прикрыл отяжелевшие веки, глубоко вдохнул и довольно улыбнулся: всюду пахло Кендис. — Вот бы никуда не ехать и остаться здесь с ней навсегда…» Под снежными ресницами медленно проступила влага, горячая капля неловко скатилась поперёк переносицы, оставив стыдный мокрый след. Сатору провёл по носу пальцами, вытер слезу и сжал руку в кулак. Ничего не было. Залитые солнцем белые стены и деревянный стол навечно сохранят его тайну. Увлажнив лицо, Кендис подкрасила губы и принялась укладывать распушившиеся волосы. Глядела на своё отражение в зеркале и недовольно супила брови. Зачем Сатору сказал, что она потрясно выглядит? Издёвка, не иначе. «Не всё равно ему, как же. Видел бы Купер эту нахальную физиономию, слышал бы годжовские наивные «приветики!», вмиг перестал бы выгораживать болвана. Самодовольный павлин! Завалился сюда в полной уверенности, что я пущу его за порог. Как у него всё легко и просто, аж тошнит». Потрясно она выглядит! Кендис рассержено швырнула расчёску на край раковины: «Не настолько потрясно, чтобы не вызывать у тебя скуку». Она выключила свет и пошла за Сатору на кухню. Неужели уснул? Прошло не больше четверти часа. Кендис не хотела его будить, но нужно было ехать. Она осторожно села рядом и невесомо, ласково пошебуршила волосы у него на затылке. — Сатору, мы опаздываем, — тихонько произнесла она. — Не выспался? — А? — Он отнял щёку от стола, забрался пальцами под линзы очков и потёр веки. — Работёнки многовато в последнее время. — Ты в порядке? — Жить буду, — ответил Сатору с ухмылкой. — Пока не забыл… — Он сунул руку в карман брюк и достал нежно-бирюзовую коробочку: внутри было платиновое помолвочное кольцо с овальным бриллиантом и бриллиантовым ореолом. — Та-да-а-ам! Кендис непроизвольно подпрыгнула и на миг испуганно закрыла лицо ладонями. — Это обязательно? — робко спросила она, приложив к груди кулачок. — Подумал, если будем изображать взаимность и серьёзность намерений, за нами не будут так уж пристально следить во время поездки в Бразилию. — Нет, Годжо, взаимность мы изображать не будем, — отрезала Кендис. — И дело не только в том, что меня от тебя воротит: не хочу послушно и безропотно мириться с несправедливостью и принуждением. — Я тебя понял, — со вздохом ответил Сатору и, покачав головой, захлопнул коробочку. Кендис обхватила его запястье и задержала руку на столе. — Ты чего, надулся? — Она удивлённо прыснула. — Нет. Просто устал от твоей грубости. Зря сказал. Усталость и раздражение — непростительная слабость. Кендис не упустит возможности хорошенько подколоть его, Сатору не сомневался. — Извини, — притихнув, проговорила она и протянула кисть с растопыренными пальцами. — Давай сюда несчастное кольцо. Смущённо почесав макушку, Сатору достал кольцо и трепетно, неспешно надел его на безымянный палец Кендис. Село безупречно. — Охренеть. — Кендис изумлённо смотрела на большой сияющий камень. — Кольца от «Тиффани» я видела исключительно на витрине ювелирного магазина на Манхэттене. — Я не разбираюсь в брендах, мне Гугл подсказал, что американкам нравятся кольца от «Тиффани». — Но не каждая американка может себе их позволить! А здесь сколько, карата четыре? Не представляю, сколько денег ты выкинул на ветер. — Пятьсот или пятьсот пятьдесят тысяч иен… уже не помню, оно на заказ сделано, — простодушно ответил Сатору. — Ха… Ну да, пятьдесят тысяч туда, пятьдесят сюда — подумаешь! — нервно усмехнувшись, протараторила Кендис с вытаращенными глазами. — Не волнуйся, я верну его, когда всё закончится. — Зачем оно мне? Я не ношу женские кольца с бриллиантами, Конфетка. — Ты в своём уме? Сатору нарочито устало повертел головой по кругу, поднялся с мягкого диванчика и посмотрел в телефон. — Уже четыре, а нам ехать ещё около трёх часов. — Тему не меняй. — Кенди, мы опаздываем, давай потом колечки обсудим? — Годжо взял её за руку и потянул за собой в коридор. — Как твой мизинец? — поинтересовался он, надевая ботинки. — Нормально, — ответила Кендис, доставая с обувной полки кеды. — Ого, какие классные туфельки! — воскликнул Сатору и, прищёлкнув пальцами, указал на пару белых кожаных босоножек с невысокими каблуками. — Может, эти наденешь? Она могла в очередной раз огрызнуться и демонстративно проигнорировать его реплику, но отчего-то Кендис задумчиво вытянула губы, а после беззлобно пожала плечами и непринуждённым тоном ответила: — Ладно. — Она влезла в босоножки, села на приземистую тумбу с зимней обувью и вытянула ноги. — Поможешь застегнуть? Издав непроизвольный игривый смешок, Сатору опустился перед ней на корточки и послушно затянул ремешки на щиколотках. Вот бы поцеловать очаровательную впадинку под коленкой да позволить беспардонным рукам подняться выше и юркнуть под хлопковый подол! «Будь мы с Кенди в самом деле обручены, не пришлось бы играть в нелепую благопристойность». — Thank you! — пропела Кендис, поднялась с тумбы и сняла с крючка чёрную сумочку. — Пошли, мой верный туфлезастёгиватель. — Обожаю, когда ты говоришь по-английски! — с восхищением сказал Сатору и нехотя поднялся с корточек. До Киото они ехали на Синкансэне. Уставший после ночной миссии Сатору, посапывая, дремал на плече Кендис, уткнувшейся в старый выпуск супергеройского комикса о «Сорвиголове», который она купила по дороге до вокзала. Изредка она переводила растерянный взгляд на кольцо, ярко сверкавшее в свете заката, и ей становилось не по себе: «Кому понравится носить на руке целое состояние? Хотя… Наверное, всем, кроме меня». — Чего случилось? — сонно промямлил Сатору. — В каком смысле? — удивилась Кендис. — У тебя сердце загромыхало так, что я сейчас оглохну. И дышишь ты, как питбуль после собачьих боёв. Страдальчески вздохнув, Кендис закрыла комикс и зажала его между ног. — Не могу перестать думать о том, что будь я даже дорогой проституткой, всё равно никогда не заработала бы на такое кольцо. — Не, ну если о-о-очень дорогой, то заработала бы, — еле шевеля губами ответил Сатору, прикрыв веки. — Всегда было интересно, за какие такие финты в постели можно заработать столько бабла? — По части проституток я не эксперт, но предположу, что ценник там формируется так же, как на рынке произведений искусств. — Типа, красота в глазах смотрящего? — Типа, дело не в только в техничности. А ещё в том, во сколько они сами себя оценивают. Ведь если предложение пользуется спросом, значит, оно адекватное. — Годжо Сатору — доктор экономических наук, философ и проститутковед, — с ироничным драматизмом произнесла Кендис. И покатилась от хохота. Сатору захохотал вслед за ней, а после удовлетворённо поёрзал щекой по её плечу. — Если продолжишь думать, что недостойна носить эту вещь, то так оно и будет, — заключил он, подавляя зевок. Подколка в духе «сам назвал меня скучной» так и напрашивалась, но Кендис промолчала. Сложила комикс в трубочку и уставилась в окно, на смазанные зелёные полосы полей, укрытые розово-голубыми облаками. До фамильного дома клана Годжо они добрались лишь в сумерках. В нагретом душном воздухе разносился стрекот цикад, разрезал убаюкивающую тишину пригорода. К дому вела мощёная камнем широкая дорога, окружённая лиственным лесом. Остановившись у деревянных ворот, Кендис лихорадочно ухватилась за рукав школьной формы Сатору. — Как мне себя вести? — в испуге спросила она. — Знаю, надо было раньше спросить, но я… — Будь собой, — ухмыльнувшись, ответил Годжо. — Мне плевать, что они все о тебе подумают или скажут. — Но мне не плевать. — В таком случае всё просто: без конца кланяешься, кланяешься и кланяешься, фальшиво улыбаешься, за всё подряд благодаришь и за всё подряд извиняешься, своё мнение держишь при себе и говоришь обо всякой ерунде вроде погоды! — кривляясь, проговорил Сатору. — И вуаля — все остались довольны! — Можно я сблюю? — Кендис поморщилась. — Тогда я вместе с тобой. Ворота открыл управляющий, одетый в идеально скроенный тёмно-коричневый деловой костюм, глубоко поклонился молодому хозяину и его гостье, а после сделал пригласительный жест внутрь. — У тебя есть дворецкий?! — громким шёпотом спросила Кендис, прикрыв ладонью рот. — Господин Танака работает на Годжо уже лет двадцать и считается самым высококлассным сицудзи в регионе, — ответил Сатору. — Но мама обожает его не за это, а за то, что с ним можно втихаря от отца курить кубинские сигары! И хотя отец давно в курсе их маленького секретика, он делает вид, будто не знает. По песочной дорожке, через каменный мост над тинистым прудом — прямиком во внутренний сад в традиционном японском стиле, что окружал большой двухэтажный дом и несколько маленьких близлежащих построек. Открытые сёдзи главного дома обнажали безупречные интерьеры с татами. По периметру была расставлена минималистичная дизайнерская мебель — низкие диванчики и столики. К саду примыкала лужайка с газоном в европейском стиле, а чуть дальше, на каменном возвышении, располагался большой бамбуковый павильон адзумая. Больше всего народу было на лужайке: под шатрами цвета слоновой кости повара готовили еду и изысканные закуски, которые сразу подавали гостям на изящные столики. Угощали крошечными, идеальной формы суши, тарталетками с икрой, миниатюрными шашлычками из мраморной говядины вагю и свежими сашими, уложенными на лёд с украшениями из овощей. Не еда — произведение искусства. — Сначала нужно оказать честь главе клана, — шепнул Сатору на ухо Кендис, накрепко вцепившейся в его ладонь вспотевшими от волнения пальцами. — Он сидит во-о-он там в павильоне, вместе с моими родителями и другими старейшинами. Обогнув лужайку, они вышли на дорожку из белого гравия, обсаженную с двух сторон фиолетовыми азалиями. Кендис всё нервознее сжимала и разжимала ладонь Сатору, впивалась только что подстриженными ногтями ему в кожу, а он мужественно терпел, незаметно стискивая челюсти, и успокаивающе поглаживал её руку в ответ. Глава клана, одетый в шёлковое чёрно-синее кимоно, восседал на дзабутоне. Это был седой бровастый старик с тускло-голубыми глазами и опущенными уголками тонкого рта, похожий на ледяное неподвижное изваяние. Когда у входа в адзумая показались Сатору и Кендис, глава клана, не шелохнувшись, молча перевёл на них тяжёлый, нечитаемый взор. Смутившись, Кендис кривовато приулыбнулась и, взявшись за края подола, машинально сделала книксен. Сатору, опустивший колени на специальный настил, с недоумением поглядел на неё, а после приглушённо прыснул. «Что за дурында? — мысленно сокрушалась Кендис. — Просто повторяй за Сатору, никакой импровизации! Ну вот, теперь они меня ненавидят. Презирают как минимум… Боже, да сядь ты уже рядом с Годжо, идиотка!» Провалиться бы сквозь гравий и унестись вместе с подземными водами на другой конец света. А лучше на другую планету. — Извините… Щёки заполыхали. Кендис стыдливо потупила взгляд, села на колени рядом с Сатору и глубоко, продолжительно поклонилась. Коснувшись лбом настила, она посмотрела вбок и обнаружила, что лицо Сатору тоже горело, а сам он умильно улыбался во весь рот. Глава клана отвесил неглубокий, но продолжительный поклон, после чего прибывших поприветствовали старейшины и родители Сатору. — Как добрались? — спросил глава клана сиплым, но твёрдым, низким голосом. — На поезде, — с глуповатым выражением лица ответил Сатору и тотчас поймал на себе гневный взгляд отца. — Как… по-спартански лаконично, — многозначительно подметил глава клана. — Чем я не спартанский воин? — нашёлся Сатору и самодовольно, молодцевато ухмыльнулся. — Что ж, спартанец, будь любезен и поделись с нами боевыми успехами. — Глава клана слегка повернул голову и обратился к матери Сатору: — Нацуми, я же правильно помню, что твой сын блеснул во время миссии в Санъя? — Верно, Достопочтенный господин Годжо, — кивнув, кротко ответила она своим нежно-бархатным голосом. — Так и было! — подтвердил Сатору. — Не так давно разобрался с дальней телепортацией… — Это уже не новость, — перебил его глава клана. — Что там у тебя с расширением территории? Есть прогресс? — Я над этим работаю. — Похоже, что недостаточно, — холодно произнёс глава клана, а после посмотрел на отца Сатору. — Не давай ему спуску, Кенджи. В этом возрасте столько соблазнов! Твоему сыну предстоит занять моё место, и он должен быть готов. Это важнее всего. — Уверен, Достопочтенный господин Годжо, что Сатору понимает всю возложенную на него ответственность, — ответил Кенджи. «Похвалил бы этот старик хоть раз главное достояние своего охренительно великого клана, что ли, — подумала Кендис и сердито надулась. — А то это ему не то, другое не новость, третье недостаточно — совсем обнаглел. С жиру бесится, ни одного доброго словечка выдавить из себя не может. Каков гусь, а!» — Раз уж мы заговорили об ответственности… — Глава клана перевёл надменный, оценивающий взгляд в сторону Кендис и, выдержав паузу, продолжил: — Сатору, представь нам свою невесту. «А вдруг он мысли умеет читать?! — Кендис охватила паника. — Зыркает так, будто слышит, как вертятся шестерёнки в моей голове». — Конечно. — Сатору кивнул. И затих. «В американских фильмах у всех есть второе имя, и кто-то из моих точно в курсе, как представляются на другом конце света, они же Годжо: все образованные и жутко любопытные. А какое у Кенди второе имя? Не Конфетка же!» — Сатору чуть заметно повернулся и с немым криком уставился на Кендис. На удивление, она угадала причину его замешательства и проартикулировала чётко, но шёпотом: «Кейтлин». Сатору прочистил горло и, натянув милую улыбку, обратился к главе клана: — Достопочтенный господин Годжо, представляю вам и остальным присутствующим, — он глубоко поклонился, — мою будущую жену Кендис Кейтлин Джонс — дочь мистера Рика и миссис Сэёми Джонс. Кендис тоже повторила поклон — на всякий случай, ведь Сатору советовал побольше кланяться. Стоп. Как он сказал? Его будущая жена? Именно так, вот это самое слово. Никаких полутонов и застенчивости, никакого бесхребетного «невеста» — бескомпромиссное «жена». Не время думать о Сатору, нужно сосредоточиться на его семье. Кендис приготовилась к шквалу вопросов и словесному поединку с главой клана. Однако он сказал лишь: — Надеемся, ты исполнишь пророчество и подаришь клану Годжо одарённого, сильного и здорового наследника, Кендис. «Что, это всё? Больше их ничего не интересует? Узнали название модели инкубатора и удовлетворились этим? Ну отлично! Оплот средневековья посреди двадцать первого века. Неудивительно, что моя мама при первой возможности свалила из этого затхлого болота под названием магическое сообщество. Мерзость». Больше глава клана не обращал внимания на Кендис и говорил исключительно с Сатору: дал пару наставлений, а после разрешил присоединиться к собравшимся на лужайке. Ни слова осуждения, ни единого грубого выпада, но у Кендис было чувство, будто её оплевали: «Как Сатору со своим крутым нравом и неуёмной энергией не свихнулся в такой удушающей атмосфере? — думала она по дороге до лужайки. — Возможно, я преувеличиваю, и от меня попросту ускользают нюансы, всё-таки чужая культура. Плюс ко всему это формальное мероприятие — вдруг так положено?» Звонкий голос матери вывел её из задумчивости: — Детка, вот ты где! Сэёми, одетая в охрово-коричневое кимоно, стояла у начала гравиевой дорожки. Разрумяненная и немного хмельная, улыбающаяся, живая и до невозможного красивая — будто выплыла из далекого прошлого, в которое Кендис никогда не вернуться. В детстве мама часто надевала на праздники это кимоно, отдавая дань покинутой родине, и отец смотрел на неё ещё влюблённее, чем обычно. — Привет, мам, — отозвалась Кендис. — Госпожа Джонс, — приветственно обратился к ней Сатору и глубоко, продолжительно поклонился. — Здравствуй, Сатору, — с улыбкой ответила Сэёми, сделав кивок. — Какой красивый дом! Никогда не была у Годжо. — Строил не я, но спасибо! Он добродушно хохотнул, и Сэёми тихонько посмеялась вместе с ним. «Чего это они милуются? — удивилась Кендис. — Словно не было того провального ужина. Одно слово — японцы». — Как прошло? — спросила Сэёми у дочери, кивнув в сторону павильона. — Понятия не имею, — честно ответила Кендис. — Главный Годжо похож на прадедушку Лесли с этим его: «Сраные узкоглазые, недостаточно мы их нахлобучили за Пёрл-Харбор!» — только наоборот. Такой японский дедушка Лесли. Сатору выпучил глаза, вопросительно уставился на Кендис и, не сдержавшись, залился хохотом. — У тебя серьёзно есть дедуля, который такое отмачивает?! Но ведь ты же… — Да-да, — закивала Кендис. — Ему девяносто семь, у него ПТСР и нет одного глаза. И да, его не смущает, что я наполовину японка. А вот маму он недолюбливает и зовёт шпионкой. — Познакомишь меня с дедулей Лесли? — шкодливо высунув язычок, спросил Сатору. — Обязательно. — Ну ты нашла, что рассказать… — сконфуженно проговорила Сэёми. — Сатору, она шутит! — Госпожа Джонс, мне нравится прямолинейность Кендис, — заверил Сатору почти серьёзным тоном. — Обещаю, это останется между нами! — добавил игривее. — Ладно, мам, я умираю с голоду, потом поболтаем, — страдальчески произнесла Кендис, взяла Сатору за руку и дёрнула за собой в сторону лужайки. — Хах, ничего себе, ты можешь вот так просто от мамы отмахнуться? — с восторгом спросил Сатору, последовав за ней. — Для тебя это грубо? — Не, это шикарно! Кендис нарочно села за единственный не занятый столик, подальше от любопытных глаз. Едва она и Сатору придвинулись к столу, как на него тотчас опустился град из больших и маленьких тарелочек, хрустальных бокалов и керамических чаш. — Что из всего этого не из рыбы и морских гадов? — Кендис деловито оглядела стол. — Да тут… — Сатору нахмурился, а затем указал пальцем на две пиалы с моллюсками и прозрачным бульоном. — Знаешь, что это? — Сопли с ракушками? — Суп суимоно с хамагури — символ гармоничного союза. — Сатору взял в руки жёлтую продолговатую сплющенную закуску. — Вот это икра сельди — пожелание плодовитости. А это тушёные побеги бамбука, их едят, чтоб дети были здоровыми и росли быстро. — Серьёзно? — воскликнула Кендис. — Они решили накормить нас с намёком? — Какой-то рождественский стол, — произнёс Сатору. — Да это коитальный стол! — Кои… чё? — Стол с намёком на секс, — ответила Кендис. — Я бы сказал, что это прямое пожелание. — Ну отлично. — Кендис откинулась на спинку стула и скрестила на груди руки. — Я бы сейчас за милую душу стрескала тарелку яичного салата и стейк с соусом барбекю, но только чтоб именно папа приготовил. Вкусно и без приглашений к перепихону. — Принесу тебе что-нибудь мясное. Сатору встал из-за стола и направился к одному из шатров, где готовили мясо на открытом огне. Щёки его горели: впервые ему было стыдно за свою родню. «Наверное, Конфетка так же себя ощущала на том ужине с госпожой Джонс и криповым Такеши. Я оскорбился их бестактностью, но мои родственники ничем не лучше. И я со своим скрытым презрением, с этим вопросом о будущем… Жестокое и неоправданное высокомерие». Прошло минут десять, и Сатору жестами показал Кендис, что подождать придётся ещё немного. Тогда она встала из-за стола, чтобы немного пройтись и размять затёкшие мышцы. Стемнело, но хитро спрятанная уличная подсветка мягко освещала двор, а электрическая гирлянда над лужайкой элегантно подчёркивала праздничность атмосферы. Кендис свернула с лужайки в сад и неспешно гуляла по извилистым дорожкам из белого песка, пока не дошла до отцветшего старого дерева сакуры: «Наверняка Сатору, будучи мальчишкой, излазил это дерево вдоль и поперёк. Интересно, а закапывал ли он в этом саду свои детские «секретики» — безделушки, имевшие значение для него одного? — Она внезапно усмехнулась и снисходительно покачала головой. — Подумать только, он вырос здесь! Годжо — и кансаец. У него совсем не слышно кансайского диалекта. Уж я-то знаю, потому что мама тоже родилась здесь, в Киото. Надо будет расспросить Сатору о детстве». За спиной раздались голоса, и Кендис обернулась: на веранду дома со свечами в руках поднялись двое мужчин и женщина. Они не видели укрытую темнотой ночи гостью и, поставив на пол свечи, сели полукругом. Кендис попыталась незаметно прошмыгнуть, но ухо невольно зацепилось за имя Сатору: — Последняя миссия в Санъя была выполнена безупречно. Как и ожидалось от наследника клана и обладателя Шести глаз. — Безупречно? Я слышала, что поставленная им печать была сломана, и теперь в квартале Нихондзуцуми круглосуточно дежурят высокоуровневые маги, чтобы ситуация снова не вышла из-под контроля. — Сатору всегда торопился, вечная проблема с усидчивостью. И спеси через край. — Нацуми и Кенджи его разбаловали. Надо было нам забрать от них мальчика не в восемь лет, а в четыре. — Он ещё молод и импульсивен. Остаётся надеяться, что брак и скорое отцовство заставят его повзрослеть. — А что думаете про эту девочку, которую ему предрекла госпожа Метасебия? — Про американку? Ну… весьма смелое решение. Но если госпожа Провидица настаивает, значит, кровь девочки имеет ценность. — Насколько мне известно, она почти не владеет проклятой энергией. — Главное, чтобы она осознавала серьёзность своей единственной важной задачи. — Мне показалось, что девочка ничего. Но надо проследить, чтобы она не влияла на Сатору и знала своё место. — Я всё равно не думаю, что она надолго задержится в клане, ей ведь нужно просто родить. Пускай разведутся по-тихому, а мы уж сами найдём для Сатору достойную продолжательницу рода. — Найдём сами? Ха-ха! Это же Сатору, его попробуй заставь… Кендис не могла пошевелиться, не могла вздохнуть: её душили слёзы. От несправедливости разрывало на части, но не за себя — за него. Горячие капли одна за другой скатывались по щекам. Больше не было сил оправдывать жесткость его родственников, делать скидку на разницу культур: «Неужели никто в целом свете не любит тебя просто за то, что ты — это ты?» — Бу! Кендис подпрыгнула от страха, ощутив, как на плечо опустилась тяжёлая горячая ладонь. — Сатору, я тебя убью! — прошипела она как можно тише. — Ты потерялась? — шёпотом спросил он. — Вроде голодная была. Всё остыло уже, я за второй порцией тебе сходил. Пошли за стол. От вероломной нежности к нему Кендис захотелось разрыдаться ещё пуще: «Как бы так шмыгнуть носом, чтоб он не заметил моих слёз?» — О! — Сатору ткнул пальцем на веранду. — Это мои хрен-пойми-юродные тётя с дядей, с которыми я жил после переезда в Токио. — Я случайно подслушала, что в восемь лет тебя разлучили с родителями… — Мама и папа, конечно, почётные члены клана, но они слабачки́ — второй и третий уровень. А я первый за четыреста лет в роду Годжо, кто обладает Шестью глазами и Бесконечностью… — Говори тише, — прогнусавила Кендис. Сатору прижался к её спине, и его горячее дыхание коснулось ушной раковины: — В Токио у меня был наставник, мой двоюродный дядя Хитоши: маг первого уровня, любитель хорошего виски и больших сисек! — Ещё один дядя? Как много родни. — Ещё один, да. Этот жил на другом конце города, но приезжал через день-два, чтобы позаниматься со мной. Сатору обвил руками замёрзшие плечи Кендис и опустил подбородок на её макушку. — Они, кстати, надеются, что брак и отцовство превратят тебя в послушную зверюшку, — нарочито сухим тоном произнесла Кендис. — Хах, самое забавное, что мои дядя с тётей постоянно обсуждают чужие интрижки, кичатся своим якобы безупречным союзом, а на деле изменяют друг другу не то что направо и налево, а во все стороны. Мне тогда было, кажется, двенадцать: тётя трахалась с соседом на балконе, пока её муженёк пялил жену соседа в доме напротив. Разумеется, они друг друга не видели, но у них-то нет Шести глаз! — Сатору натянуто усмехнулся. — Гадость. — Тебе это было неприятно? — Да не! — Он снова выдавил смешок. — Просто забавно. «Откуда там взяться желанию завести семью или построить хоть сколько-нибудь прочные отношения? Родители далеко, а перед глазами — фальш за фасадом благопристойности. У него, небось, отвращение к самой идее брака». Кендис уставилась на свои ноги, утопающие в темноте. Вот бы снова не разрыдаться! Она сделала глубокий вдох, чтобы голос не дрожал: — Ладно, пошли наконец поедим.