Глава 8. Баллада о Кендис Джонс

Кендис пыталась поесть, но кусок не шёл в сдавленное горло. Она молча смотрела на Сатору, резво поглощавшего креветки в кляре под соусом терияки, и незаметно утирала с уголков глаз слёзы: «Как он может быть таким спокойным? Как будто ничего не происходит! Будто нормально, что родные обсуждают его не как любимого сына клана, а как жеребца для скачек. Надеюсь, госпожа Годжо подарила ему в детстве хоть немного нежности, иначе вырос бы он столь приставучим да ласкучим, как сурикат?» Незваная, непростительная улыбка умиления. Не сдержавшись, Кендис невесомо провела расчёсывающим движением руки по волосам Сатору, и он удивлённо повернулся. — У тебя муха в волосах застряла, — соврала Кендис. — А ты бы, как лягушка, языком её — лизь! — и в рот. — Дурачело, — хохотнув, ответила она. Вот бы поцеловать его в дурную голову! — Чего не ешь? — жалобно выкатив нижнюю губу, спросил Сатору и придвинул к ней тарелку со стейком. — М? — Да я… Мне запивать нечем, — соврала Кендис и встала из-за стола. — Пойду поищу. — Да тут же, вон, чай и лимонад есть. — Сатору развернулся вслед за Кендис. — Конфетка, да куда ты опять? Пересекая лужайку, Кендис гарпией смотрела на каждого встречного. Даже лёгкая, ненавязчивая музыка, разливавшаяся из запрятанных в траве колонок, раздражала. В груди закипала ярость, в ушах звенело: «Лицемеры, рафинированные снобы — самодовольные и бесчувственные. Ненавижу вас всех! Да кто вы все без Сатору? А вам плевать на него: плевать на то, какой он, на его желания и мечты, на его чувства, на его свободу — на всё плевать! Больше я не намерена притворяться и угождать вам, получите то, что заслужили». С краю лужайки, под раскидистой ивой, стояла элегантная барная стойка: одетый в белоснежную рубашку с бабочкой и чёрный жилет бармен подавал на подносы дорогой виски со льдом и элитный саке. Официанты тотчас забирали подносы и разносили напитки гостям. Без лишних церемоний Кендис взяла со стойки поднос с выпивкой и под недоумевающие взгляды обслуживающего персонала понесла его за свой столик. — Воу! — воскликнул Сатору и изумлённо округлил глаза. — Решила поработать на раздаче? — Ага, — отозвалась Кендис и махом осушила стакан с виски, выплюнув две льдинки обратно. — А то до нас горячительное почему-то не доходит. — Может, не надо? — Сатору стиснул зубы, когда Кендис взяла второй стакан. — Сама говорила, что тебе не плевать на мнение моей семьи. — Чего это ты, Годжо, в пай-мальчика превратился? — поддразнила она и насмешливо прыснула. — Хах, я? Да ещё чего! — Сатору перелил выпивку из двух стаканов в один, выпил залпом, а после немо открыл обожжённый рот, скривил лицо и высунул язык. — Бла! Кенди легонько похлопала ему, и Сатору расплылся в удовлетворённой улыбке. Хмель ударил в голову, и Годжо повело: он прикрыл веки, подпёр щёку ладонью, усмехнулся пьяно и смущённо. Влюблённо. — Ещё по стаканчику? — развесёлым голосом предложила Кендис и, дурачась, приняла позу Сатору. — Не-не, мне хватит, — промямлил он, приоткрыв одно веко. — Слаба… — Кендис прикусила язык, не договорив своё задиристое «слабачок». Она прочистила горло, приблизилась к лицу Сатору и, хитренько ухмыльнувшись, спросила: — А один на двоих стаканчик, м? Кендис долила из одного стакана во второй, сделала большой глоток, чуть поморщилась и передала стакан Годжо. Он послушно взял его, нарочно коснувшись её пальцев, и выпил до дна. — Мне кажется, этой унылой дыре не хватает рока, — деловито отчеканила Кендис. — И немножко… м-м-м… — Она стала перебирать сложенными пальцами, подгоняя мысль. — Нам ведь предстоит архаичный брак ради деторождения, — продолжила она заплетающимся языком, — но этому мероприятию определённо не хватает сексуального напряжения. Как думаешь, Сатору? — Хах! Чего-о-о? — протянул он, хихикая. — Ты чего удумала, Конфетка? — Пошли танцевать, — заговорщицким тоном произнесла она и протянула ему руку. Сатору вопросительно изогнул бровь, но всё же сжал предложенную руку и, покачнувшись, встал из-за стола. Влажная тёплая ладошка Кендис мутила Сатору рассудок. Разумеется, во всём виноват алкоголь! Это из-за него низ живота свело горячим сладким спазмом, из-за него земля уходила из-под ног, а за спиной раскрылись невидимые крылья. Исключительно из-за алкоголя ему нестерпимо хотелось поцеловать свою Кенди. Его Кенди? Ну, конечно, она его! Чья же ещё? Этого итальянского выскочки Санторо, что ли? Не его кольцо красуется на пальце Конфетки, не его фамилию она будет носить через пару недель. Кендис будет Годжо. И пусть кто-нибудь только попробует этому помешать! — Нам сюда, — сказала Кендис, дёрнув Сатору к шатру, от которого змейками расходились провода. Под шатром на высоком круглом столике стоял в открытом виде ноутбук, к которому были подключены музыкальные колонки. По счастью, рядом никого не было, и Кендис тотчас подскочила к столику. — Мадемуазель, а вы заказы принимаете? — облокотившись на столик, манерно обезьянничал Сатору. — Если вас не затруднит, могли бы вы, пожалуйста, включить «Harder, Better, Faster, Stronger» от Daft Punk? — Ого, любишь электронную музыку? — Люблю Daft Punk! — Мсье, а пропустите мадемуазель вперёд? — подыграла ему Кендис. — С превеликим удовольствием! — проговаривая не все буквы, ответил Сатору. — Чего желает моя очаровательная спутница? — Она желает «The Ballad Of Chasey Lain» от Bloodhound Gang. Колонки задребезжали, и раздался незамысловатый, но заводной бит. Кендис ухватила Сатору за рукав и, пританцовывая, дёрнула за собой на лужайку. — Знаешь, о чём эта песня? — спросила она. — Не-а. — Фанат порноактрисы Чейси Лейн пишет ей письмо, в котором говорит о том, как ему не терпится трахнуть её в зад, и что, пускай у неё и было много членов, но у неё не было его члена. А постскриптум он знакомит Чейси со своими родителями и просит её показать им сиськи. — Ха! Я тоже знакомлю тебя с роднёй, — заметил Сатору, тряся головой в такт, — покажешь им сиськи? Он пожалел о сказанном уже через секунду и мысленно приготовился к заслуженной словесной инквизиции: «Идиот. Сейчас она тебя похоронит за этот вопрос». — Ну… если я буду ещё на пару стаканов пьянее, то очень может быть, — посмеиваясь, ответила Кендис. Что? — Ты чё, не обиделась? — Сегодня я на твоей стороне, Годжо, — с улыбкой ответила Кендис. — Не знаю, существует ли эмоциональный оргазм, но в данный момент я испытал именно его! И Кендис — о чудо! — звонко расхохоталась. Схватила Сатору за обе руки и, припрыгивая, громко подпевала похабной песенке. На лужайке собрались почти все Годжо и в недоумении смотрели на двух пьяных подростков, беззаботно скакавших по траве. Сэёми, отчётливо понимавшая непристойный текст песни, в ужасе и злости смотрела на дочь, нервно крутя в руках керамическую стопку для саке. Трёхлетний мальчишка — сын дальних родственников — выбежал к Сатору с Кендис и стал неуклюже приплясывать, радостно тряся ручками. Они дружелюбно протянули к нему ладони и увлекли танцевать вместе с ними. «Хоть какая-то жизнь посреди этой духоты и тошнотворной чинности, — пронеслось в затуманенных хмелем мыслях Кендис. — Ну что, Сатору, скучно тебе со мной?» Отец маленького мальчика, красивый мужчина средних лет, с выражением подавленного гнева вышел из толпы и взял сына на руки. Мальчонка покраснел, заскулил и потянул ручки к Сатору и Кендис. — Сейчас же выключи эту пошлятину, — приказал отец мальчика. — Здесь же глава клана и твои родители. Постыдился бы. «Ещё один! Только этот ещё и по-английски понимает. — Кендис раздражённо насупилась. — Только и могут, что стыдить его». Отец мальчика бросил на Кендис презрительный, надменный взгляд: — Американская вульгарщина, под которую вы устроили эту вакханалию, Сатору, неуместна в доме Годжо, — многозначительно добавил он. — Тогда вульгарный я и моя вульгарная американская почти жена не будем осквернять дом Годжо своим присутствием! Сатору в шутовской манере отвесил родственнику поклон, обнял Кендис за плечо и отправился к воротам. — Моя сумочка! — тихонько запротестовала Кендис. — Она осталась на спинке стула. Сатору с пьяной размашистостью чмокнул её в висок, сбегал за сумкой и вернулся. — Порядок? — нежно спросил он. — Да, — прогнусавила она в ответ, и слёзы хлынули по её щекам. Кендис прорыдала на плече Сатору всю дорогу до Токио. Она не понимала, из-за чего именно плачет: из-за алкоголя, от обиды или это были слёзы освобождения — может, всё разом. Но под рукой Сатору, как птенцу под материнским крылом, ей было уютно и безопасно. Нет, она не простила его — нанесённая обида ранила слишком глубоко. Но демонизировать его Кендис больше не хотелось: «Купер был прав: ты хороший человек, Сатору. Обычный парень, который совершил большую ошибку. Мне от этого не легче, но хотя бы не больнее. Не знаю, смогу ли однажды простить тебя, но ненавидеть — больше не сумею». Ночной экспресс вернул их в каменно-бетонные токийские джунгли. Наконец-то дома. Сатору и Кендис купили в круглосуточном комбини снеки и две банки фруктового пива, а затем поднялись на крышу первой попавшейся многоэтажки — встречать рассвет. Сели рядышком, плечом к плечу, и глядели на бледно-голубое небо с размазанными прозрачно-розовыми облаками, подсвеченными оранжевыми всполохами. — Извини за откровенность, но твои родственники — исключительные уроды, — нарушила молчание Кендис. — Высокородные, чистокровные, до хрена важные и безжалостные уроды. — И давно ты начала извиняться за откровенность, Конфетка? — Сатору открыл оба пива и пачку снеков. — Завязывай! Сделав глоток, Кендис одобрительно опустила уголки губ: — Прости, что сомневалась в тебе, пиво со вкусом грейпфрута. Ты оказалось очень даже ничего. — Чё, правда вкусно? — Сатору отпил из банки Кендис и согласно закивал. — Ага, сладенькое. Кендис достала MP3-плеер и сунула один наушник Сатору. — Много у тебя ещё пошленьких песен, а? — шкодливо поинтересовался он, опустив голову на её плечо. — На небольшую оргию хватит, — прикинула Кендис, постучав указательным пальцем по вытянутым губам. — Ты сам-то что слушаешь? Я сегодня осознала, что ты никогда не рассказывал, какая тебе нравится музыка! Мы всегда слушали только мой плеер. — Мне нравится твой плейлист, — ответил Сатору. — А что в твоём? — Ну, про Daft Punk ты уже знаешь. У нас приблизительно в таком же ключе играют Capsule, только у них скорее клубные треки. Разумеется, люблю потрясти башкой под Asian Kung-Fu Generation, куда без них? А ещё — только это секрет! — я большой фанат группы Jamiroquai — обожаю фанк. Мечтаю заняться любовью под их «Everyday», потому что она идеальна для этого! «Мечтаю под неё заняться любовью с тобой, Конфетка». — Какой… неожиданный набор, — произнесла Кендис и усмехнулась. — Jamiroquai ему нравится, гляньте-ка. Да ты эстет, Годжо! Подумать не могла, что у тебя такой изысканный вкус. Это очень стильно, знаешь ли. Я не поклонница, но эти ребята настоящие профессионалы. — А у тебя появилось что-нибудь новенькое после нашего… эм… — Сатору умолк, отнял голову от её плеча и сконфуженно почесал макушку. — После нашего расставания? — тихо спросила Кендис, склонившись и заглянув ему в глаза. — Ты это хотел сказать? Не бойся называть вещи своими именами. — Боюсь? Ха! Я ничего не боюсь, Кенди. — Знаю, — кивнув, прошептала она и невесомо погладила его скулу согнутыми пальцами. — Так, что у меня из новенького… — Кендис снова уткнулась в дисплей плеера и перелистнула вперёд. — У Кайли Миноуг новая песня не так давно вышла. — Чё за песня? — Сатору заглянул ей через плечо и поправил положение наушника. — «In My Arms», — ответила Кендис, включила песню и мечтательно прикрыла веки. — Смелая и очень искренняя. Да и жопкой под неё вертеть удобно! — Разве у твоей Кайли есть что-то, под что неудобно вертеть жопкой? — Под «Confide In Me» не повертишь, она такая готическая и чувственная. Словно эхо ушедшего горького лета: они снова были вдвоём, говорили о музыке и дурачились. Будто не было боли и жестоких, уничтожающих слов. Лишь он и она — в их общем конфетном мирке, сотканном из резных теней листвы, солнечного света и стрекота цикад. Расслабившись, Сатору вновь опустил голову на прохладное плечо Кендис и поёрзал по нему щекой. Его изголодавшаяся, истерзанная бесполезными самоудовлетворениями рука бережно и степенно переместилась на её поясницу, скользнула вперёд и обвила талию. Не возмутилась, не оттолкнула — блаженство. Музыка стихла, и Сатору с Кендис остались наедине друг с другом. Укрыться бы, спрятать клокочущие сердца, но разве утаишь что-то в тишине? Ресницы Кендис потревожило дыхание: Сатору припал к её лбу своим и потёрся об её нос кончиком своего. Внутри всё дрожало, между ног безбожно пульсировало — неужели это вот-вот произойдёт? Охмелевший от долгожданной близости Сатору приоткрыл рот, влажно чмокнул загорелый нос и опустился к заветным губам. Издав надломленный, болезненный стон, Кендис уронила голову на грудь Сатору. — Мне пора, — глухо выдавила она из себя глупейшую в своей дежурности фразу. — Я провожу, — поникшим голосом ответил Сатору. — Не нужно. — Кендис с потупленным взором отстранилась. — Мне недалеко. Она накинула на плечо ремешок сумочки и поднялась, задев краешком подола щёку Сатору — приласкала в знак утешения. Бежать. Как можно скорее! «Я плохая? — глотая застрявший в горле ком, спрашивала себя Кендис, мчась по сонным токийским улочкам. — Как теперь смотреть Марко в глаза? Да, ничего не случилось, но ведь могло. Как я это допустила?» Когда она вошла в квартиру, в окна вовсю бил рассвет. Спать было некогда, нужно ехать в школу. Кендис спала в метро, засыпала во время уроков и на переменах. Вымотанная, обессиленная и полностью разбитая, она шаталась по школе как сомнамбула. И не могла ответить на смс от Марко. Простое и сердечное «как дела, моя Искорка?» рвало на части душу, обжигало стыдом. Хмельная эйфория сменилась неизбежным похмельем. «Самое время пообещать себе, что больше никогда-никогда, ни одного бокала! Вот только обещания эти, как известно, пустой звук — таблетка от чувства вины. Наверное, всё было бы не так страшно, если бы речь и впрямь шла об алкоголе…» После полудня хлынул дождь и продолжался до позднего вечера. Мокнуть под дождём не хотелось, как и уснуть над тетрадью, выполняя домашнее задание, поэтому Кендис просидела в школе до самого закрытия. Бредя в потёмках до дома, она потирала озябшие мокрые плечи и злилась на себя, что не ушла раньше, пока другие ученики не разобрали все зонты. «Как бродячая собака — грязная и мокрая, во вчерашнем платье. Чудо, что меня не отчитали за отсутствие формы. Не день, а какое-то безвременье в чистилище, честное слово!» У порога в квартиру её ждала Сэёми: в коричневом плаще, сердитая, со скрещенными на груди руками. — Мама? — удивилась Кендис, доставая из сумки ключи. — Что ты там учудила? — дрожащим от гнева голосом спросила Сэёми. — Ты хоть понимаешь, какой будет скандал?! — Если ты пришла меня отчитывать, то лучше уходи, — устало отозвалась Кендис, заходя в квартиру. — Это тебе не посиделки с нью-йоркскими родственниками, а приём в фамильном доме клана Годжо! — Сэёми ринулась следом, даже сапоги забыла снять в коридоре. — Эту выходку вам и после свадьбы не простят, сплетен теперь хватит на год вперёд. Я не желаю, чтобы о моей дочери говорили, что она распутная и недостойная семьи Годжо! — Да чхать мне на них и на их сплетни! Сатору, кстати, тоже. — Кендис открыла шкаф, достала белый мягкий свитер с джинсами и тёплые носки. — На приёме была моя мама, — сдержанно добавила Сэёми, — твоя бабушка, между прочим. Пригласила нас с тобой в мой отчий дом. — На её глаза навернулись слёзы. — Как они будут на нас смотреть после такого? — Это та моя бабушка, которая, как и остальная твоя родня, отреклась от тебя из-за того, что ты вышла замуж за моего отца и улетела жить в Штаты? Бабушка, которая за все годы ни разу не удосужилась ни то что прилететь, но даже ни разу не позвонила! А тут на горизонте замаячила возможность породниться с Годжо, и она тут как тут. Да я ни её, ни твоего отца, ни других родственников знать не хочу! — Как ты можешь быть такой бесчувственной, Кендис? — Бесчувственной? — Её голос дрогнул, и на мгновение Кендис онемела. — Кто бы говорил об отсутствии чувств, мама. — Рик умер, а ты меня бросила — я совсем одна! Не тебе судить меня за желание воссоединиться с семьёй. — Это нечестно, — сдавленно проговорила Кендис, сморгнув слёзы. — Нечестно… — Ну так что? — делано вернув себе самообладание, спросила Сэёми. — Тут тебе не Америка, дорогая моя. Как ты собираешься смывать этот позор? — Уходи, — утерев слёзы, процедила Кендис. — Уходи немедленно. — Ты что, гонишь меня? — Тогда уйду я. Кендис схватила на ходу сумку, кое-как влезла в кеды и вылетела за порог. Снова ночь, снова железная дорога. Одиночество раскурочило грудную клетку и жадно раздербанивало кровоточащее сердце. Покинутая — такой себя ощущала Кендис, глядя в непроглядную тьму сквозь умытое дождевой водой окно. Покинутая. И виноватая. Во всём, во всём виноватая! Войдя во внутренний дворик Токийского Магического колледжа, Кендис на несколько минут остановилась, чтобы перевести дух. Ярость, придавшая сил на последний рывок, кончилась, и тело потряхивало от чудовищного изнеможения. «Осталось чуть-чуть, потерпи немного», — приказала себе Кендис и двинулась в сторону общежития. Как беспризорная, она бродила по длинным коридорам, силясь вспомнить, какая комната принадлежала Сатору. Она ни разу не была внутри, только однажды видела, как он заходил… да вот же она! Кендис вошла без стука и предупреждения, скинула у входа обувь с мокрыми носками, сняла джинсы и, прошлёпав по паркету босыми ногами, остановилась у кровати. — Подвинься, Годжо, — шепнула она и бесцеремонно залезла под одеяло. — Кенди? — растерянно спросил Сатору. — Что случилось? — Ничего. Просто очень устала, — надтреснутым голосом ответила она, прижалась воробушком к его горячей спине и уткнулась носом в шею. — На улице так холодно… Сатору слышал её неприкаянные сдавленные всхлипы, нутром ощущал её усталость, и не представлял, как утешить. Он завёл руку за спину, обхватил замёрзшую кисть Кендис, притянул к себе и, крепко поцеловав, прижал к груди.