Глава 9. Теперь никогда не будет так, как прежде

Утром Сатору не стал допытываться, почему Кендис пришла к нему. Он проснулся на час раньше неё и принёс раздобытый в студенческой столовой завтрак. Кендис после пробуждения была неразговорчивой и грустной: она медленно поднялась, откинулась спиной на подушку, поставила тарелку на живот и молча жевала тёплый яично-овощной сэндвич. — Ко мне мама приходила, и мы поссорились, — запив еду горячим кофе, произнесла она наконец. — Ну, из-за нашего представления. — Она пришла к тебе, чтобы отчитать? — со смешком спросил Сатору. — Ага, прикинь. — Кендис отставила пустую тарелку на прикроватную тумбу. — Извини, что втянула тебя во всё это. — Чё?! — проголосил Сатору. — Ха! Ну ты даёшь. Я — Сатору Годжо, — указал на себя оттопыренным большим пальцем, — и я не буду делать того, чего не хочу. Ты меня не втягивала, Конфетка, мы вместе втянулись. Кендис нарочито шумно вздохнула и поджала губы в снисходительной полуулыбке. — Какой ты, Годжо, всё-таки… потешный, — ответила она. — Потолок носом не проткни. Хотя, — вытянула губы и задумчиво приложила к ним палец, — потолочные своды, небось, расступятся перед твоим величием. — А то ж! — воскликнул он. Осмелев, Сатору плюхнулся на край кровати, опустил голову на укрытый одеялом низ живота Кендис, шкодливо ухмыльнулся и подмигнул ей. — Твоя семья уже успела предать меня анафеме? — поинтересовалась она, высоко подняв руки и потянувшись. — Вчера меня вызвали на совет старейшин, там был и глава моего клана — чтобы «приструнить» нас с тобой, хах. — Он поёрзал щекой по одеялу, перекинул руку через ноги Кендис и положил ладонь на её бедро. — Самое забавное, что вмешалась Метасебия. Вот уж кому всё нипочём! «Протест влюблённых — это так романтично!» — кривлялся Годжо, изображая манеру Провидицы. — «Господа, не будем заострять внимание на пустяках и причудах юности, а лучше скорее устроим свадьбу!» — Вот же мегера, — процедила Кендис, — не слезет с нас, пока в одну постель не уложит. — Так у неё сроки горят! — подхватил Сатору саркастичный тон Кендис. — Плевать ей на местные скандалы и склоки. Легко и непринуждённо, будто это так же естественно, как дышать, Кендис пошебуршила волосы у него на затылке. Преступление по неосторожности. Но как совладать с непреодолимым желанием касаться его? Чтобы нежно-нежно, чтобы близко-близко. Чтобы без удушающего чувства вины.

***

2008-й год, 19 мая Не так Кендис представляла свою свадьбу: воображение из раза в раз рисовало скромную церемонию в кругу семьи и близких друзей, в нью-йоркском Центральном парке у фонтана «Ангел вод». Жених как минимум любил её без памяти, а она не хранила в сердце глубокую обиду на него. Сегодня Кендис Джонс стала Годжо, но это не было похоже на мечту. Киото вовсе не Нью-Йорк, а на территории фамильного дома клана Годжо не найти даже фонтанчика. Рядом не было Купера с Джилл, обожаемой двоюродной тёти Элейн и бабушки с дедушкой. Не было папы. Любимого папы, который бы крепко обнял и отвёл к алтарю — под свадебную арку, украшенную красными розами. Не свадьба, а её тёмный двойник: унылое подобие праздника среди недружелюбных и малознакомых лиц. А венчал этот фарс Сатору — ненастоящий муж, который её не любил и которому противна сама идея брака. Но всё же стоило отдать ему должное, ведь именно он настоял на церемонии в европейском стиле, католическом священнике и свадебной арке. «Не красные… — с грустью думала Кендис, глядя на белые розы, украшавшие арку. — Что ж, всё равно лучше, чем ничего». Зато платье красивее, чем она воображала: с расшитым узорами и жемчугом лифом, глубоким вырезом, длинными облегающими рукавами и струящейся фатиновой юбкой-колоколом, переходящей в небольшой шлейф. Сэёми не смогла отговорить дочь от тёмно-бордовой помады и такого же цвета ногтей, но Кендис разрешила матери уложить волосы и заколоть собранную с виска прядь на затылке жемчужной заколкой. На шее у неё красовался неизменный друг — чёрный чокер: велюровый, с жемчужной подвеской — его подарил Сатору накануне свадьбы. Она не придала значения подарку, просто не посмела бы. Знала бы Кендис, как сладостно Сатору было увидеть свой подарок, когда она шла к алтарю! В отличие от неё, он не медлил с ответом, когда спросили его согласия на вступление в брак, его кисти не дрожали, когда он надевал на палец своей Конфетки обручальное кольцо. К изумлению Кендис, Сатору глубоко и пламенно поцеловал её: обхватил за спину одной рукой, а ладонь второй прижал к щеке. Дождался! Дорвался! Теперь она не упорхнёт от него, прикрываясь стыдом и приличиями. Сатору не испытывал ни страха, ни скорби по утраченной свободе. Его фальшивая свадьба стала первым настоящим событием, частью которого ему пришлось стать по воле клана и магического сообщества. Банкет, как и званый обед по случаю помолвки, устроили на лужайке: угощения, мебель и декорации были ещё дороже и изысканнее, а наряды гостей ещё роскошнее. Семья Сатору не то что не вспоминала дерзкую выходку новобрачных, никто даже не перешёптывался о ней — последовали совету Метасебии. К тому же церемонию посетили представители двух других великих кланов, дабы убедиться, что все формальности были соблюдены, а пророчество встало на путь исполнения. Зачем клану Годжо косые взгляды и обвинения в саботаже воли Провидицы? Не хватало ещё ввязаться в очередную межклановую борьбу, особенно с любящими грязные приёмчики Дзенинами. Солнце клонилось к закату. Столы заметно опустели, гости разбрелись по лужайке и сбились в кружки. Гудение голосов тонуло в звоне посуды, стрекоте цикад и шелесте листвы. Сгорбившись и подперев щёку ладонью, Кендис в одиночестве сидела на резной садовой скамейке с навесом. Даже нога в белой туфельке, отталкивающаяся от земли, была какой-то грустной. Ноги вообще-то страшно ныли, Кендис не привыкла рассекать в туфлях. Она волчьим взглядом обвела гостей и, убедившись, что никто не смотрит, скинула проклятые туфли. Погрузила горящие ступни в прохладную росистую траву, пропустила меж пальцев нежные листики клевера и сомкнула в блаженстве веки. На ферме у родни Купера она всё позапрошлое лето бегала босиком до речки. Разве могла она тогда представить, что ещё чуть-чуть — и наденет подвенечное платье? Девчушка с растрёпанной длиннющей косой, одетая в коротюсенький голубой сарафан в белый горошек, убегала по мокрой траве всё дальше и дальше от Кендис, унося с собой беспечность и невинность солнечного детства. Фальшивая свадьба, значит? Тогда отчего она по-настоящему провожала детство? Лежавший рядом телефон громко провибрировал, переместившись к краю скамьи. Кендис не глядя открыла смс:

От: Марко, 2008/05/19, 17:54

«Я люблю тебя, Искорка.

Никакое дурацкое пророчество не сможет этого изменить».

Глаза снова и снова бегали по строчкам, обнимали каждую буковку, точку и запятую. Она поняла, что плачет, лишь когда облизнула солёные губы. Незадолго до свадьбы Кендис встретилась с Марко, чтобы поговорить. — Не знаю, на сколько всё затянется, — сказала она ему в тот день, печально и стыдливо глядя себе под ноги. — Нечестно и жестоко заставлять тебя ждать. Лучше… — Её голос дрогнул. — Лучше пока расстаться. Если у нас с Годжо получится, а ты всё ещё будешь готов, мы продолжим там, где остановились. — Не отпущу, — ответил Марко и сжал в горячих ладонях её холодные пальцы. — Плевать на меня, не сахарный. Не отпущу. Даже если эти уроды уложат тебя под Годжо, и у вас родится ребёнок — всё равно не отпущу. Кендис смотрела в дисплей телефона, на расплывающиеся от слёз буквы — и не понимала, отчего она в смятении, а не в горе. Сунув руки в карманы тёмно-синих брюк и припав плечом к тёплой коре, Сатору стоял под молодым клёном и наблюдал за своей грустной Конфеткой. Странный день: всё пролетело, промчалось скорым поездом, будто ничего и не случилось. Унылый, бесцветный праздник. Сатору сделал всё возможное, чтобы запомнить этот день. Чтобы Кендис запомнила. Но он ничего не мог поделать с пропастью, пролёгшей между ними. По его вине. — А ты чего без смокинга? — послышался за спиной хмельной голос Сэёми. — Уже прохладно. — Госпожа Джонс. — Сатору обернулся и, не вынимая рук из карманов, отвесил глубокий поклон. — Мне не холодно, я выпил два бокала шампанского! — похвастался он, натянув улыбку. — Молодая кровь, — Сэёми с материнской нежностью обхватила его плечо. — Как тебе к лицу эта синяя бабочка! Высоченный, красивущий, совсем как мой Рик в день свадьбы… — Она посмотрела в потухшие глаза, выдавшие Сатору с потрохами. — Ты какой-то поникший, дорогой. Из-за Кендис? — Да я… — Он неловко усмехнулся. — Да всё в порядке! Сэёми молча вглядывалась в его напряжённое лицо, изуродованное наносной, вынужденной улыбкой, и сердце её наполнилось состраданием: «Какие они ещё всё-таки дети. Неуклюжие, неискушённые. Брошенные нами — нерадивыми взрослыми». — Пригласи её танцевать, — сказала она Сатору, кивнув в сторону дочери. — Да нафиг ей сдалось танцевать со мной? — с усмешкой ответил он. — Ты на свадьбе или где? — Сэёми подтолкнула его вперёд. — Иди давай. А я вам музыку организую, — добавила она и заговорщицки подмигнула. — Нормальную только, а не про задницы и члены. — Для нас с Кенди это нормальная музыка! — хохотнув, парировал приободрившийся Сатору. — «Для вас с Кенди», значит, — Повторила Сэёми. — Ясно. — Она многозначительно ухмыльнулась и ушла. Сатору бодро направился к подвесной скамейке, на которой сидела Кендис. Но чем ближе он подходил, тем быстрее улетучивалась его самоуверенность, помноженная на озорство. «Она что, плачет?» — он увидел влажный блеск на её щеках и сконфузился. Только бы не спороть какую-нибудь бестактную чушь! Благо по лужайке разлилась приятная романтичная мелодия — старый добрый американский джаз:

«Признаю́сь — я люблю тебя.

Скажи, а ты меня любишь?

Признаю́сь, ты мне нужен.

Честно, ты нужен мне каждое мгновение…»

— Потанцуешь со мной, Кенди? — Сатору джентельменски подал ей руку. — Это же… Это «I'm Confessin'» Пегги Ли. — Кендис повернулась на звук музыки и шмыгнула носом. — Мама с папой танцевали на свадьбе под эту песню. — Утёрла тыльной стороной ладони щёки, протяжно выдохнула и взяла предложенную руку. — Потанцую.

«В твоих глазах я читаю столь странные вещи,

Но твои губы отрицают их правду.

Изменит ли твой ответ то,

Что заставляет меня грустить?»

Сатору притянул Кендис близко-близко, так, чтобы её грудь прижалась к его торсу: обнял за талию одной рукой, а второй сжал ладошку, приложил к своему сердцу и тихонько покачивался в медленном танце. Первые мгновения напряжённая Кендис вскоре расслабилась, сомкнула веки и опустила голову на плечо Сатору.

«Я боюсь, что однажды ты оставишь меня,

Сказав: «Останемся друзьями?»

Если ты уйдёшь, знай, что я буду горевать.

Вся моя жизнь зависит от тебя…»

— Ты очень красивый в этой сорочке с золотыми за́понками, — прогнусавила Кендис, пуская горячие слёзы на белоснежную мягкую ткань. — Что? — Сатору, хохотнув, склонил голову. — Это чё, комплимент, госпожа Годжо? Ничего себе щедроты! — Чш-ш-ш, — шикнула смутившаяся Кендис, легонько хлопнув его по груди. — Замолчи. И сиротливо потёрлась лицом о его плечо. Издалека на них смотрела Сэёми. Она сидела за опустевшим столом, неспешно потягивала грушевое саке и молча плакала, прижимая к уголку глаза бумажную салфетку. «Я несуразная, грубая мамаша, — пьяно ругала она себя. — Без Рика всё полетело к чертям. Всё могло быть иначе, если бы он не…» — Привет, Мацубара, — раздался над ухом хмельной бархатный голос. Давненько её не звали девичьей фамилией. Сэёми обернулась и увидела Нацуми Годжо: утончённая, нежная, глаза с поволокой — почти не изменилась за прошедшие двадцать лет. — Здравствуй, — ответила Сэёми и мгновенно смяла в ладони салфетку. — Я покурю, пока мой не видит, — сказала Нацуми, достала из сумки-мешочка длинную тонкую сигарету, зажала меж зубов и свойственным лишь ей грациозно-томным движением подожгла. Видимо, она устала от тяжёлого кимоно и переоделась в доходящее до щиколоток пудрово-розовое облегающее платье на бретелях и такого же цвета кружевное болеро. Сидела, изогнувшись волной, манерно выдыхала тонкую прозрачную струю дыма и смотрела куда-то мимо Сэёми. — Посмотри на наших детей, — умильно произнесла Нацуми на ухо Сэёми. — Жмутся друг к дружке, как птенчики. Не знаешь, что между ними произошло? — спросила она вдруг. — Мой балбес был так влюблён в твою дочь! Он, разумеется, не такими словами говорил, — хохотнула, облизнула подушечку пальца и аккуратно убрала с подола отломившийся кусочек пепла, — но я-то знаю, когда слова моего сына нужно умножать на два. Нацуми легонько коснулась плечом плеча Сэёми и любезно протянула ей открытую пачку. Сэёми приулыбнулась, достала сигарету и прикурила из рук Нацуми. — Я толком ничего не знаю, — честно ответила она. — Но у них… далеко зашло. — Сделала глубокую затяжку, и тлеющий шипящий огонёк разрезал сгущающиеся сумерки. — Когда уходила утром на работу и сунулась проверить свою, так они спали в одной кровати, а вечером уже всё — «не вместе». — По-любому мой набедокурил, — со вздохом проговорила Нацуми и флегматично мазнула указательным пальцем по кончику сигареты, стряхивая пепел. — Испугался, поди: я прежде не видела его таким влюблённым. — Я тогда наговорила Кендис гадостей всяких… — стыдливо потупив глаза, сдавленно добавила Сэёми. — Мы с ней почти не разговариваем. — Обхватила живот болезненным движением руки. — Не знаю, может… Если бы я поддержала её тогда да поговорила с ними обоими — может, сейчас им не пришлось бы страдать из-за этого гнусного пророчества! Сэёми всхлипнула, но тотчас заглушила рвущиеся наружу рыдания. — Мы с Кенджи тоже виноваты перед Сатору, — тихо и печально сказала Нацуми. — Не смогли отстоять его в детстве, когда наш глава принял решение передать его на воспитание токийской родне, и теперь не смогли защитить от произвола старейшин. — Как думаешь, есть шанс, что они будут счастливы? — спросила Сэёми, кивнув в сторону медленно кружащихся по лужайке Сатору и Кендис, сжимавших друг друга в утешающих, спасительных объятиях. — Хочется верить, — шепнула Нацуми и опустила хмельную голову на плечо Сэёми. Ночь окутала сад и лужайку, улеглась покрывалом на серую черепичную крышу. Праздник стих, гости разъехались. Остались лишь немногочисленные члены совета старейшин, Провидица Метасебия, Сэёми и постоянные обитатели дома Годжо, в том числе Нацуми с Кенджи и глава клана. Для новобрачных подготовили уединённую комнату на втором этаже — приятно пахнущую цветочными благовониями, с роскошной двуспальной кроватью. Оставшись наедине, Сатору и Кендис молча стояли на пороге, глуповато пялясь на постель, освещённую рассеянный тусклым светом ночника, тонущую в вязкой темноте, стелющейся по полу. — Знаешь, чего не хватает? — спросила Кендис. — М? — откликнулся Сатору. — Огромной плазмы с порнухой и тумбочки, набитой всякими штуками для секса. Сатору вытянул губы трубочкой и сунул любопытную моську в ящик приземистой прикроватной тумбы. — Ха! Тут, эм… влажные и сухие салфетки, а ещё дозатор со смазкой… — Буэ. — Кендис поморщилась, скрестив на груди руки. — Как заботливо. — Ну, хоть камер нет! — Сатору хохотнул и сконфуженно почесал затылок. — Или… живой публики, чтобы «засвидетельствовать консумацию брака», — манерно театральничал он, чем вызвал у Кендис непроизвольный смешок. — Фу, а прикинь, если бы они реально торчали тут? — У меня бы не встал, — сдавленно произнёс Годжо. — Охотно верю. — Кендис тяжело выдохнула и шагнула в сторону кровати. — Ладно, давай спать, а то нам завтра в поездку собираться, а потом ещё в аэропорт тащиться. — Движемся к цели, Конфетка! Сатору бодро разделся, кинул вещи на диванчик, что стоял в противоположной стороне комнаты, и плюхнулся на кровать поверх одеяла. Кендис смущённо спряталась за открытой дверцей платяного шкафчика. Несколько минут она крутилась волчком, пыхтела и материлась, пока не выглянула с несчастным выражением на лице. — Поможешь расстегнуть платье, пожалуйста? — сдув со лба распушившуюся волнистую прядь, тихо попросила она. — А то там столько дурацких мелких пуговиц. — Легко! — отозвался Сатору, подскочил с кровати и остановился за спиной Кендис. — Вот эти, такие маленькие… — Она закинула руку через плечо. — Видишь? — Агась, — ответил Сатору и отчего-то слегка улыбнулся. Мурашки, мурашки, мурашки! — когда горячие пальцы прикасались к её коже, протягивали сверху вниз ниточку тепла. До поясницы, до самых позвонков. До сладчайшего спазма в низу живота. «Не обманывайся, глупая, — приказала себе Кендис, — его пальцы и в тот раз вели себя прилично, а потом он завалился сверху хре́новым тюленем, и вся магия улетучилась вмиг». Когда Сатору закончил, она придержала ладонями лиф платья и робко поглядела через плечо. — Спасибо, — вымолвила Кендис чуть слышно и отвернулась. Он не ушёл? Всё ещё стоит сзади? Шею обдало жарким влажным дыханием, приоткрытые губы едва-едва коснулись кожи. Выдох. Протяжный, обжигающий — полный горечи, стыда и боли. Полный отчаянного томления. Кончик острого носа виновато скользнул по выпирающему позвонку. Скрипнули половицы: Сатору вернулся обратно в кровать. В плотно сжатых губах и нахмуренных бровях затаилось непрошеное разочарование. Глупая, глупая Кендис! Что тебя успокоит? И успокоит ли вообще? Немного помедлив, Кендис наконец сняла платье и тонкие белые чулки с кружевной подвязкой, натянула хлопковую футболку, найденную в шкафу, и на цыпочках прошлась до постели. — Футболку, наверное, тебе приготовили, мне она до колен, — хихикнув, сказала Кендис, залезая под одеяло: взбила подушку и устроилась поудобнее. — А что за мальчик нам подавал кольца? — поинтересовалась она. — Мегуми Фушигуро, — ответил Сатору, не поворачиваясь. — Он из Дзенинов, но я вроде как неофициально заделался его опекуном. Его и его сводной сестры Цумики. — Надо же, я-то думала, что детишки — это не для тебя, — насмешливо фыркнула Кендис. — Какая ирония! — Я убил его отца Тоджи — наёмника и убийцу магов. Опасный тип и достойный соперник. — Убил? — медленно повторила Кендис. — Всегда поражалась тому, как папа подчас спокойно говорил об убийствах. Наверное, не даром говорят, что эта работа только для двинутых. — Так и есть. — То есть, ты решил опекать мальчишку из чувства долга? — Ничуть. Просто у него есть сила, и ему передалась редкая родовая техника. — Извини, что ошибочно приписала тебе благородство, Годжо, больше не осмелюсь, — раздосадованно сказала Кендис и отвернулась. Повисла тишина. Лишь сверчки стрекотали за окном, да цветущая груша стучала по стеклу ветвями. — Кенди… — позвал Сатору шёпотом. — Да? — А твои родители спали в одной комнате? Кендис озадаченно захлопала веками, а затем повернулась. — Ну да, — ответила она, — конечно, вместе. А что, твои нет? — Мои нет, у них были разные спальни. — Сатору наконец повернулся к Кендис лицом. — Ни разу не видел их целующимися или хотя бы страстно обнимающимися. — В Японии этим можно кого-то удивить? — хохотнула Кендис беззлобно. — Я серьёзно, — бесцветно добавил Сатору. — Они никогда не держатся за руки, не касаются друг друга. — Может, просто не любят выставлять чувства напоказ? — Они женились по договорённости кланов, так что нет там никаких чувств! — Сатору горько усмехнулся. «Странный какой, — думала про себя Кендис, всматриваясь в светящиеся синим светом глаза Сатору. — Чего это он вдруг заговорил так откровенно?» — Я немножко наблюдала за твоими родителями, и мне показалось, что они очень нежно смотрят друг на друга, — ненавязчиво возразила она. — Между моими всегда искры летали, я хорошо представляю, как смотрят друг на друга любящие люди. — Отец с матерью даже не трахаются. Незадолго до переезда в Токио я два месяца курсировал между их спальнями: стены здесь двойные, и восьмилетний я часто прятался между ними через лаз, что обнаружил на кухне. Проверял и днём, и ночью — ни крупицы любви. Они гуляли вместе перед сном, но когда возвращались, то степенно кланялись друг другу в коридоре и просто расходились. Не знаю, может, я пересмотрел иностранных фильмов, в которых мужья и жёны спали в одной кровати, обнимались, целовались, занимались любовью и вот это всё. Хах, но не мои предки! Хотелось бы верить, что им было хоть немного приятно, когда они меня делали. Сатору легкомысленно посмеивался, говорил с подчёркнутым пренебрежением, но Кендис видела сквозь тёмную вуаль ночи, как подрагивает его подбородок и поблёскивает влага в уголках глаз. «Дети вообще задаются такими вопросами? В детстве мне было достаточно знать, что родители любят меня, а в их любви друг к другу я и не подумала бы сомневаться. Неужели всё было настолько плохо, что ему нужны были доказательства того, что между родителями есть чувства?» — Тебя это ранит? — после недолгого молчания спросила она. — Не! — отмахнулся Сатору. — Мне плевать. Просто языком почесать хотелось. Не бери в голову, Конфетка. Он перевернулся на спину и уставился в потолок. — А тебя они… — нерешительно шепнула Кендис. — Но тебя-то они любят? — Не знаю, наверное, — пробурчал Сатору. — Они были к тебе добры? — Да, — надломленно ответил он. — Особенно мама. Помню, набегаюсь в саду до изнеможения, нарву цветов у ограды, а после бегу в гостиную, подползаю к маме, сидящей на полу в кругу родственников, и кладу голову к ней на колени, тычу в лицо мятыми пыльными цветами. — Сатору издал смешок, машинально склонил голову на плечо Кендис и прикрыл веки. — Она меня ласково гладила по волосам, как котёнка беспризорного. Сатору сделалось неловко, и он отвернулся: «Подумает ещё, что жалуюсь. Распустил сопли, сильнейший нытик». Свернулся эмбрионом, натянул край одеяла до самого носа, и лежал, будто в тёплой материнской утробе. По сомкнутым векам перетаптывались лунные блики, толкались с тенями. Кендис беззвучно пускала слёзы и неотрывно глядела в посеребрённый луной печальный затылок Сатору, заклиная себя не прикасаться к его волосам. Они забылись сном ненадолго, среди ночи их разбудил мобильный Сатору. От информатора из полиции поступило сообщение о появлении в пригороде Токио проклятого духа первого уровня: на заброшенном заводе были убиты трое любопытных подростков, пробравшихся на территорию здания через дыру в железном ограждении. — Извини, что беспокою в такое время, — сконфуженно добавил Яга, когда ввёл ученика в курс дела. — Сам понимаешь, у нас сейчас одни чрезвычайности. Был бы кто первоуровневый свободен… — Буду готов минут через пятнадцать, шлите адрес, — ответил Сатору, надевая брюки одной рукой. Сонная Кендис обнимала себя за ноги и сочувственно смотрела ему в спину. — Вот интересно, а если бы мы, ну… делом были заняты, и ты не брал бы трубку? Они тебя стаскивали бы с меня, что ли? — Она прыснула и смущённо уткнулась ртом в коленку. — За лодыжки! — поддержал Сатору с улыбкой и убрал телефон в карман. — И волоком тащили бы. — Ты успеешь к отлёту? — Должен успеть. — Сатору надел сорочку, застегнул запонки и перекинул через плечи подтяжки для брюк. — Как думаешь, бабочку надевать? — Вот дурачело, — усмехнувшись, ответила Кендис. — Вальсировать с проклятым духом собрался? — Не, возьму второй женой! — Для секса? — А то ж! Внезапно Сатору с игривой грацией наклонился и непринуждённо чмокнул Кендис в уголок губ. Она вздрогнула от неожиданности и уставилась на него с изумлением. Широкий саторовский рот растянулся в придурковатой улыбке, оголив стиснутые зубы. —Ты заболел? — Кендис чуть отклонилась и легонько ткнула его пальцем в грудь. — Личное пространство, Годжо. — Опять она ворчит… — Сатору капризно надулся и закатил глаза. — Ладно, мне пора. — Он подошёл к зеркалу, завязал бабочку и надел очки. — Сладеньких снов, Конфетка! — Береги себя, — ответила Кендис, непреднамеренно залюбовавшись им. — Скажи это проклятию, с которым я сейчас буду резвиться! — самодовольно бросил Сатору на прощание и скрылся в темноте коридора. «Раз не с Кенди, так с духом порезвлюсь, ха!» — мысленно хохмил Годжо, пряча грусть за бессмысленной бравадой. По дороге до указанного в сообщении от директора места Сатору безостановочно щупал безымянный палец левой руки, крутил обручальное кольцо и гнал прочь мысли о тёплой Кендис, мирно спящей под синтепоновым одеялом посреди большой уютной постели. Чёрный автомобиль съехал с трассы на подъездную гравийную дорожку, поросшую сорняками, и остановился у высокой железной ограды с решёткой. Ассистент, сидевший за рулём, заглушил двигатель и повернулся к Сатору. — Это здесь. Сатору опустил стекло и с полминуты озадаченно смотрел через решётку. — Как тихо, — произнёс он и вышел из машины. — Вы идите, я опущу завесу. — Не нужно, я сам, — отрезал Сатору. — Лучше поезжай пока. Как закончу, наберу тебе. Поклонившись через окно, ассистент уехал. «Очень странно… — размышлял Сатору, потирая подбородок согнутыми пальцами. — Откуда в этой глуши взяться высокоуровневому проклятию? Этот завод лет двадцать пустует, поблизости ни кладбищ, ни населённых пунктов. С другой стороны, за последнее время столько всего аномального было, что глупо удивляться». Напрочь забыв о завесе, Сатору отыскал дыру в ограде и проник на территорию завода. Внушительных размеров кирпичное здание представляло печальное зрелище: выбитые окна, покорёженные двери и обрушенная стена. Внутри всё было плотно изрисовано слоями пёстрых граффити, кругом валялся мусор, по полу свистел пронырливый ветер. «А место преступления-то где? Ни огораживающей ленты, ни следов борьбы, ни крови. Здесь вообще была полиция?» Где-то под потолком раздался шелест, и Сатору взглянул наверх — никого, даже Шесть глаз ничего не заметили. Но инстинкты не обманешь. Из темноты к ногам выкатился маленький чёрный шарик. Бах! Шарик взорвался, испустив пар, и Сатору покачнуло взрывной волной. Извиваясь и обрастая уродливой сочащейся влагой плотью, прямо перед ним выросло перекошенное человекообразное существо. Кожаный комок, слепленный из кучи обнажённых изуродованных тел, стонущий и хрипящий, двинулся на Сатору. — Чего так уныло-то? — протянул Годжо, выкатив нижнюю губу. — Здоровый, неповоротливый — это ж задачка для первоклашки! Однако повозиться с проклятым духом всё равно пришлось: обманчиво неуклюжий, он умел переходить на сверхскорость, ловко уворачивался от атак и нападал исподтишка. Сатору в труху разнёс громадные железные двери, пробил в полу глубокую полость, повалил несколько деревьев, что росли на заднем дворе здания, — и лишь после этого ему удалось одолеть духа. — Ха! А ты оказался ничего, — удовлетворённо заключил Годжо, стоя над фиолетовой жижей, оставшейся после изгнания проклятия. — До секса с ней эта возня, конечно, не дотягивает, но ты честно старался! — Одурачить болванов из колледжа было даже весело, — донеслось из тени сырого цеха. — Проклятый дух первого уровня… Я рассчитывал, что ты тоже купишься. В конце концов я же знаю, как ты любишь поразвлечься в бою, а для лучшего друга мне ничего не жалко! Этот голос. О, этот голос! Когда-то баюкающий и нежный, временами снисходительный, временами заботливый — теперь этот голос стал манерно-напыщенным и сочился фальшью. О, этот голос! Голос лучшего друга. Сугуру — саторово утраченное счастье и вечное проклятие. Сатору, не вынимая из карманов рук, медленно обернулся. — Дешёвое вышло развлечение, Сугуру. — Ну зачем так грубо? — Он состроил обиженную гримасу. — Я вообще-то старался, даже паинькой был: ни одна мартышка не пострадала! Правда, распугал здесь парочку спящих бомжей… Но да ладно, я здесь не ради твоего развлечения. — Да ты само великодушие! — Сатору натянул дурацкую улыбку. — А ты при параде? У нас прямо-таки встреча выпускников. — Сугуру елейно ухмыльнулся, разгорячённый обменом любезностями. — Предлагаешь в карнавальные тряпки рядиться? — Сатору окинул его нарочито оценивающим взглядом. Но что-то внутри надломилось. Годжо почти физически ощутил, как его броня дала трещину. Бессмысленная клоунада — пощёчина прошлому, плевок в лицо прежней дружбе. — Хотя знаешь… к чёрту прелюдии! Объясни, к чему был весь этот спектакль? Сугуру выжидательно смотрел в упор, не спеша награждать друга за искренность. Медленно, как лис на охоте, он двинулся вокруг Сатору. — У меня возникли некоторые… вопросы, на которые сложновато ответить без посторонних глаз. Думаю, шести мне как раз хватит. Сугуру замер, затем подошёл чуть ближе. — Дошли слухи о визите в колледж Провидицы Метасебии. И сдаётся мне, что привезённое ею пророчество — что ж ещё, разумеется? — как-то связано с недавно расплодившимися проклятыми духами со странной энергией. — Сугуру прищурился. — Ты был в Нихондзуцуми и знаешь что-то, чего ещё не знаю я. Это затрудняет поиски разгадки. Хотя, быть может, и мне есть что тебе рассказать об этих тварях? Мы могли бы поделиться. Взаимовыгодно, я считаю, так что… Может, где-нибудь перекусим? — Да я погляжу, ты и без меня неплохо справляешься! Пальчики во всех пирогах, да? Ты уж извини, но трепаться с тобой о пророчестве я не буду, даже по старой памяти. Вряд ли твоя информация чего-то стоит, раз твои крыски даже содержание предсказания не смогли раздобыть. — Откровенные разговоры по душам, видимо, не наш конёк, да? — Сатору показалось, или голос Сугуру дрогнул? — Ладно, тогда угощаю даму мартини первым. — Он театрально повёл рукой. — Как там поживает ваш дозорный в Нихондзуцуми? — Дозорный? — удивился Сатору. — А что с ним? Дай угадаю, ты убил его? — Бессмысленно пролитая кровь мага — кощунство. Нет, я нашёл его в куче мусора. Твоя печать, кстати, тоже не здравствовала, пришлось поставить новую. — Что?! Когда? — ошарашенно спросил Сатору. — В начале месяца. Сатору нервно хохотнул. Неужели начальство скрыло от него тот инцидент? А если они сами не разобрались в случившемся? Сугуру ведь удалось восстановить печать. Тогда тем более нужно разобраться. — Думаю, теперь я нагулял аппетит. — Тебе что, разве нужно его «нагуливать»? — Сугуру издал тёплый смешок. Непреднамеренная, предательски тёплая ответная усмешка коснулась рта Сатору. — Когда сыт по горло враньём и неизвестностью, то да, — ответил он. — Ну и куда хочешь завалиться? «Неужели заговорил по-человечески?» — заметил Сатору. — Туда, где в меню большие порции, а у стен — маленькие уши, — ответил он. — О, я знаю отличное местечко, которое удовлетворит все запросы, что ты озвучил, и те, о которых только успел подумать! Дух-транспортировщик, выпущенный Сугуру, плавно, но с ветерком доставил их в небольшую раменную, находившуюся неподалеку от колледжа и железнодорожной станции. Внутреннее убранство было таким же древним, как и мужичок за стойкой — хозяин заведения. Обшарпанные, но безупречно чистые столики, видавшие виды пластиковые стулья, а в углу — стеллаж с аккуратно расставленными книгами и журналами. Уютно, спокойно. Сквозь большие окна струился розоватый утренний свет, по деревянному полу расплывались бледные солнечные лучи. А какой в зале стоял аромат! Слюна обильно смочила язык Сатору, в желудке засосало нестерпимо. Сугуру не стал спрашивать Сатору, а сразу заказал у старика два рамена, однако десерт позволил другу выбрать самостоятельно. Разрываясь между малиновым, персиковым и карамельным моти, Сатору решил себя не мучить и взял сразу все: уж очень аппетитно они выглядели. Рамен оказался таким вкусным, что Сатору едва не прикусил губу, уплетая за обе щеки, и громко мурчал от удовольствия. — Ху-у-ух, — выдохнул он, прикончив свою порцию, высунул язык и от блаженства свёл в кучу глаза. — Тут чё, гастрономический рай? Клянусь, это самый вкусный рамен в моей жизни! Сугуру будто бы улыбался, только природу этой «улыбки Моны Лизы» Годжо никак не мог понять. Пора было восстановить дистанцию. В конце концов у них не дружеские посиделки. Сатору упёрся ладонями в стол, откинулся на спинку стула. — Ну, вещай, Сугуру. У нас как-никак деловая встреча! Ты сказал, что печать была сломана. А как же проклятый дух, которого она сдерживала? — Что ж, начну по порядку. В апреле я столкнулся с весьма необычной формой проклятий: энергия странная, происхождение тоже, а ещё вместо фиолетовой крови из них струилась чёрная жижа. Но самое любопытное — подчиняются они будто бы выборочно, причём самые адаптивные — духи, бесполезные в бою, но обладающие различными уникальными способностями. Я пировал как сумасшедший! Недолго. Вскоре обнаружил, что агрессивные, боевые духи не подчиняются мне, их можно лишь изгнать. Благо мучения мои прервали слухи о прибытии Метасебии и информация о том, что ты что-то разнюхиваешь в Нихондзуцуми. Там я обнаружил вашего мёртвого «караульного» и какую-то мерзкую тварь… Я никогда ничего подобного не встречал. На вид желейная стрёмная личинка. И ещё эта непонятная полость в пространстве, откуда лился поток энергии неизвестного происхождения. В общем, тьма вопросов и ноль ответов. — Подожди, хочешь сказать, что встречал уже много необычных духов? — Сатору пришёл в замешательство. — То есть, духов сейчас по всей стране наплодилось в невиданных количествах, но они обыкновенные. А тот из Нихондзуцуми… он питался незнакомой природы энергией из этой полости, как ты выразился, но это скорее порез, чем полость. Не знаю, как объяснить, но в том месте словно само пространство разорвалось. Оттуда тянет чем-то ледяным, и оно не только испускает энергию, но и затягивает. Жутковато, но завораживающе! — Спесивая ухмылка его внезапно спала. — Неужели… — прошептал он самому себе. — Провидица привезла пророчество и пригрозила, что будут последствия, если его не исполнить. Честно говоря, звучало это как полный бред! Но если она была права… Это многое могло бы объяснить. Но Гето уже не слушал своего друга: он вопросительно пялился на крупное платиновое кольцо, красовавшееся на безымянном пальце Годжо. — Так это костюмчик жениха? — догадался он. — Да ладно… Ты чё это, полуфабрикат, женился, что ли?! Непростительная осечка. Но кто мог подумать, что кольцо перед уходом на миссию лучше было бы снять? Сатору на мгновение впал в ступор. Что ж, увиливать уже поздно, он потерял слишком много времени, пока молчал. — Можно и так сказать, — ответил Сатору и покраснел. Он безотчётно посмотрел на руку и покрутил кольцо большим пальцем. — Неужели красотка Кенди-Кенди, которая «не твой типаж», всё-таки затащила тебя под арку резать переслащёный до слипания задницы свадебный торт? — С чего решил, что она? — косил под дурачка Сатору. — Да вот хотя бы с того, что ты не сказал сразу «нет»! — Сугуру усмехнулся. — А что, ты в кого-то ещё втрескался, или родня нашла тебе «достойную партию»? — Да, на ней, — сдался Сатору. — И ничего я не втрескался! — глупо, по-ребячески звучало. — Жениться не собирался тем более. — Он внезапно умолк и помрачнел, но уже в следующую секунду натянул привычную ухмылку. — Удовлетворил любопытство? — Повертел головой по кругу, глянул поверх очков. — Может, о деле поговорим? — Не собирался и не втрескался? Но женился. — Сугуру говорил со снисхождением и сарказмом, дескать, я-то знаю твои штучки, не пытайся меня одурачить. — Хах, будто тебя хоть какая-то сила во вселенной способна заставить что-то сделать! Зачем вообще так отпираться? В твоих чувствах к ней разве есть великая тайна? Не понимаю… И потом, ты серьёзно думаешь, что ваши неказистые, детские обжимания по углам никто не видел? — Обжимания? Хах, не понимаю о чём ты! Ему нравился допрос Сугуру. Нравился неподдельный, живой интерес — неподдельного, живого Сугуру. Сатору не видел его столь взволнованным целую вечность. Целую вечность он не видел своего лучшего друга! И теперь не мог насытиться его присутствием и вовлечённостью. Это было невозможно, но Сатору желал нагнать каждое упущенное мгновение, каждую утраченную секунду. Несправедливо, что приходилось играть в недотрогу, соблюдать тошнотворную осторожность. Вот бы скинуть вынужденные оковы, забыть обо всех сугуровых грехах и выложить всё, как есть! — А, ну я тебе напомню, вдруг позабыл на радостях: прошлым маем мы как-то сидели под деревом на заднем дворе общежития, где я любил читать. Ты тогда сказал что-то вроде «классно было бы пообжиматься здесь с красивой девчонкой»… — Сугуру интригующе умолк, посмотрев Сатору в глаза. — Летом тебя было невозможно вытащить даже просто поболтать в кафешке, и я увлёкся чтением больше обычного. Неужели это обида прозвучала в голосе Великого Гето? — Помню был дико душный июльский денёк, я топал к своему дереву, чтобы почитать в теньке, но вдруг увидел там обнимающихся тебя и Кендис. Поначалу даже хотел поздороваться с помпой, чтобы вам неловко стало и пришлось надеть клоунские носики в попытке уйти от прямых ответов. Двинулся уже было к дереву, но тут заметил, что вы… как бы сказать… Были «слишком заняты». Ну честное слово, что мешало раздеться уже, наконец, и заняться этим нормально?! А то тёрлись там в шмотках, как дебилы. Ты, небось, ещё и в брюки спустил, когда я ушёл оттуда! — Сугуру по-мальчишески расхохотался. До слёз и кашля. — Знаешь, я даже был рад за тебя: видимо, судьба любезно предоставила своему сильнейшему сынуле возможность исполнить эту крохотную мечту как можно скорее. Сатору разинул рот, а затем придурковато усмехнулся и почесал затылок. — Ну да, было дело! — шкодливо прыснул. — Офигеть, ты чё, правда, нас видел?! Извращенец. — Я-то? По-моему, извращение — бездумно любиться практически у всех на виду, когда хотите держать свою связь втайне! Ну или глупость… Можно было и дальше ломать комедию, оттягивая неизбежное, но и Сатору, и Сугуру оба понимали, что если и продолжать, то ради самой игры. Но одной лишь игры Сатору было мало. — Мы с ней не сами поженились, — он взял в руки малиновый моти и стал крутить, подгоняя мысль, — нас заставили. А всё из-за дурацкого пророчества! Чернокожая Плавалагуна прикатила из Эфиопии лишь затем, чтобы сначала всех напугать до усрачки моей грядущей смертью и пародией на конец света, а потом сказать, мол, ладно-ладно, конец света отменяется, но надо вот этих двоих женить и совокупить, чтоб от их божественного траха родился наш спаситель! Хах, такая бредятина… Но все поверили. Никто и не думал искать другой способ решения проблемы. Если проблема вообще есть! — Сатору немного выдохся, фонтанируя эмоциями: вытянул длиннющие ноги, запихал моти в рот целиком и продолжил с по-хомячьи набитыми щеками: — Я не очень понял, как это работает: типа, помереть я должен через десять лет, но пупса надо успеть состряпать за полгода. М-да… Якобы, раз ей было видение, то нужно кровь из носу следовать предсказанию, иначе чё-то там разорвётся в ткани бытия, бла-бла-бла, и всё накроется в ближайший год, а не десять лет. — Он устало съехал по стулу. — Ну а мы с Конфеткой всего-навсего пытаемся выиграть время и работаем в команде, чтобы разнюхать про эту Метасебию. У нас есть зацепка, но нужно лететь в Бразилию, чтобы её проверить. — Подкинул ещё одно пирожное и подмигнул. — Так что не выдумывай себе всякого. Кендис меня давно не волнует. — Конечно же «не волнует»: вон, какая морда довольная! Как я и сказал, ничто не способно заставить тебя делать то, что тебе неприятно. Хотя бы потому, что ты с боем получил свою свободу от родственничков и будешь готов биться за неё и дальше. Даже жестоко биться… Если уж кто и кайфует от сложившейся ситуации, то это ты. Но забавно другое… — Сугуру задумчиво потёр лоб большим пальцем и прикрыл один глаз. — Ты по какой-то причине отказался от неё, хотя очевидно, что Кендис девчонка твоей мечты. Я помню, как в августе у вас всё заглохло. Не знаю, видимо, ты напортачил или просто хотел убежать от себя. И видимо, сожалел. Но теперь, когда сама судьба, — Сугуру заговорил с шутливым пафосом, — подкинула тебе возможность исправить ситуацию, ты почему-то снова ведёшь себя, как инфантильная балбесина, и руинишь свои же желания. Поразительный талант! — Воу-воу, притормози! Боязно и жутко. Как смел Сугуру с такой безапелляционностью говорить о том, о чём Сатору не говорил себе даже шёпотом? О том, что затаилось где-то на задворках сознания и было спрятано за удобной, безболезненной ложью. Сатору смотрел на Сугуру с вытаращенными глазами — беззащитный перед его природной проницательностью. — Хорош фантазировать. Кендис классная девчонка, но я не собирался на ней жениться. И вообще ни на ком. Брак нам нужен исключительно для того, чтобы нас за границу выпустили. Видишь ли, по-другому не свалить: над страной создали завесу, которая не пускает именно нас с Кенди. Завесу круглосуточно поддерживают два десятка первоуровневых опытных магов: пробиться через неё нереально, проверял. А так мы прикинулись паиньками, и нам позволили отправиться в свадебное путешествие. Разумеется, за нами будет слежка, но это всё равно шанс. Так что никаких чувств. Расчёт — и только. Как он его уделал, а? От собственной трусости было мерзко, но ещё страшнее было признаться даже не другу, а себе самому. Печально-стыдливая мина выдавала Сатору с потрохами, но он не хотел об этом думать. — Как удобно, правда?.. Но да чёрт с твоей упёртостью и идиотизмом. У меня хотя бы наконец-то пазл сложился в картинку! Дело в вас с Кендис: вы противитесь, и со всех щелей мироздания полезла различная стрёмная гадость. Не то чтобы это доставляло дискомфорт лично мне, я-то не против дармовой армии. Но факт в том, что ты зря не считаешься с силой этой африканской дамочки: она ничего не говорит просто так, а её пророчества сбываются. Другое дело, если вы заподозрили, что она говорит не всё или что-то скрывает, то это меняет расклад. И мне тоже кажется странной поспешность с, э-м, «исполнением пророчества». — Сугуру вновь издал смешок. — Ты вправду веришь в это? — В груди Сатору начала тесниться тревога. — В смысле, в пророчества Провидицы. — Ну, из нас двоих именно я был прилежным студентиком и ходячей энциклопедией, поэтому не страдаю от невежества настолько, чтобы игнорировать сказанное Тысячеликой. В их сторону засеменил господин Ямамото с двумя пиалами красивого синего цвета, от которых поднимался пар. Подойдя к столику, он широко улыбнулся и поставил перед гостями по щедрой порции креветок в темпуре. — Подарок от шефа, — тепло произнёс он. — Давно не видел тебя Сугуру. Рад, что ты в добром здравии. — Спасибо, господин Ямамото, — растерянно, почти печально ответил тот. — Господин Ямамото, ваш рамен просто улёт, да и моти крышесносные! — воскликнул Сатору. — Всё для дорогих гостей! Господин Ямамото поклонился и зашагал обратно на кухню. Сатору уставился на друга с недоверием. — Старика только не трогай, лады? — Этого не стану. Надеюсь, он умрёт раньше, чем я совершу то, что собираюсь… — Какой-то ты непоследовательный. — Сатору усмехнулся. — Что ж, тем хуже для тебя, — добавил он многозначительно, а после ненадолго призадумался. — Ты сказал, что не стал бы игнорировать предсказание… Считаешь, что нам с Кенди нужно забить на свою свободу и плясать под дудку Метасебии? У неё ведь какой-то волосатый качок теперь. — Неосторожный вздох разочарования. — А её заставляют от ненавистного бывшего ребёнка родить, вот те на! Он не успел прикусить язык, назвав себя «ненавистным бывшим». Если «бывший», значит, всё-таки что-то было. А раз «ненавистный», то ещё как было! — Какой ты непоследовательный, — передразнил его Сугуру и прицокнул языком. — То никакие не любовники и не втрескался, а теперь аж целые бывшие! А ты ещё и ненавистный. Чёрт, да вас на пять минут оставить нельзя, уже что-то разнесли в хлам! — Нафиг иди, я оговорился! — Ты столько раз «оговорился», что будь это «оступился», ты бы уже пересчитал мордой целый пролёт ступенек старой типовой многоэтажки. Сатору оскалился, того гляди зашипит ещё — как котёнок, которого поймали за царапанием нового дивана. «Как это тупо и бессмысленно — отпираться, когда пойман с поличным. Ещё тупее отпираться, если поймал Сугуру». — Я переспал с ней, — сознался он наконец. — В тот день, когда ты ушёл. Переспал и бросил. — Ему стало трудно дышать, сердце зашлось в безумной пляске. — Всё было отвратительно, потому что я соврал, что не девственник, был небрежен и сделал ей больно. Я не хотел, просто я свинья… Чёртов комок в горле. Чёртово жжение в носу. Как не вовремя, как безрассудно. Сатору с трудом взял себя в руки. Хватит быть трусом, не к лицу это сильнейшему. — Утром соврал, что она скучная и что мы друг другу не подходим. — Сатору потупил взор и подпёр голову ладонью. — Просто… всё становилось слишком серьёзно, а я ещё толком не разобрался, что чувствую! Раньше у меня с девчонками всё было намного проще: хихикали ни о чём, целовались недельку-другую и разбегались. А тут фигня какая-то непонятная, которую не знаешь, как контролировать. Сугуру ответил не сразу, выдержал паузу: — Знаешь, поначалу я хотел ответить, что мне без разницы, стоит ли вам плясать под дудку пыльного африканского эскпоната, ведь я всего лишь указал на причину странностей, которую ты в упор игнорируешь, — Сугуру говорил спокойно и размеренно, без жеманств и напыщенности. — Но лучше ответь вот на что: тебе самому-то всё это нужно? Ну, искать способ снова просрать девчонку, которую ты… которая тебе так дорога? Даже если пророчество, репродуктивное принуждение и бездействие старых дураков — мерзость, неужели хочешь отдать свою Конфетку «волосатому качку»? Нет, ты полуфабрикат, каких свет не видывал! — Предлагаешь насильно её в койку уложить, что ли? Хах, ну ты гений! — У тебя и мысли не возникло, будто я имел в виду, что ты должен извиниться перед ней? По-настоящему извиниться, без дурацких расшаркиваний и оправданий. Есть вероятность, что после этого укладывать насильно не придётся. — Если уж и быть с ней, то по своей воле, а не чужой указке. И уж точно не кучке стариков во главе с хитрозадой антикварной дамочкой решать, когда и как нам заводить детей. — Что ж, дело сугубо твоё. — Сугуру поднял кверху руки. — Вернёмся к тому, с чего начали: услуга за услугу. Есть у меня один приятель из Эфиопии, который когда-то повздорил с этой Метасебией… Если хочешь, попрошу его раздобыть полезную информацию в Африке и разузнаю что-нибудь о Провидице из первых уст. — Хочу. Ты обещал услугу за услугу, вот и услужи, — вновь расхорохорился Сатору. — Мой номер у тебя есть. Если ты его не удалил, конечно. — Значит, будем на связи. Как в старые добрые. — Как в старые добрые больше никогда не будет, — поддразнил Сатору, но затем добавил печально и искренно: — Рад был повидаться, Сугуру.