Глава 11. Duplo Sentido*

Duplo Sentido* (в пер. с португальского) — «двойной смысл».

Сатору и Кендис приземлились в Международном аэропорту Галеан около полудня. До отеля ехали на такси: пока Сатору на ломаном английском пытался узнать у водителя, где тут «самые зажигательные вечеринки», Кендис всю дорогу составляла маршрут поиска загадочного бродяги. — Ты видела?! — проголосил Годжо и потряс Кендис за плечо. — А? — Она нехотя оторвалась от небольшого блокнота. — Там девушка с голой грудью шла, прикинь? Прямо вообще без верха! — А чего не выпрыгнул в окно и не побежал знакомиться? — прыснув, ответила Кендис. — Я теперь муж, Конфетка, какие ещё знакомства? — заявил Сатору со шкодливой улыбкой и высунул кончик языка. — Муж он, блин, — гляньте на этого кривляку, — снисходительным тоном произнесла она и с ласковой небрежностью потрепала горевшую под палящим солнцем снежную макушку. Прикрыв в блаженстве веки, Сатору чуть подался головой навстречу её руке и притёрся, как кот. В низу живота затрепетало, когда пальцев коснулось тепло невесомых мягких волос. Под язык шнырнула щекотка, и рот заволокло слюной. Кендис заставила себя усмехнуться — только бы скорее стряхнуть морок очарованности. Через полчаса они стояли у стойки регистрации нового пятизвёздочного отеля «Fasano Rio de Janeiro», располагавшегося на пляже Ипанема. Сатору не скупился: забронировал роскошный номер с панорамным видом на океан и громадной двуспальной кроватью. «Хах! Ещё больше, чем на фотке, — заметил он и непроизвольно облизнулся. — Вот бы уложить Кенди на это белое одеяло да как следует ублажить. Плевать на меня, пускай приятно будет только ей. Как же хочется…» Он взял разбег, плюхнулся на кровать и раскинул руки и ноги морской звездой. — Офигенно! — промурлыкал он, а затем крикнул: — Эй, Кенди, иди сюда! — Пф, куда? К тебе в кровать? — поставив руки в боки, отозвалась она и остановилась у изножья кровати. — Ни за что, Годжо. — И где ты будешь спать? Тут одна кровать… Кендис на миг испуганно округлила глаза. — Хорош валяться, у нас сегодня куча дел, — она нарочно проигнорировала его реплику и потрясла за пятку. — Чё, вот так сразу? — Сатору выкатил вперёд нижнюю губу. — Мы почти сутки в самолёте торчали, Лос-Анджелес так и не посмотрели. Давай хоть здесь немного расслабимся, а? Сгоняем на пляж, сувениры посмотрим, вкусно поедим, а завтра будем самыми серьёзными на свете. Как тебе план? — Он игриво подмигнул. — Никаких пляжей, мы сюда не в океане откисать прилетели. — Кендис сунулась в чемодан Сатору, достала оттуда чистое бельё, свежую рубашку и шорты. — Час на сборы и выдвигаемся. — Ну, Ке-е-е-енди! — заскулил Сатору. — Я устал! Сердито поджав губы, Кендис взобралась на кровать, проползла вперёд, оседлала Годжо и, обхватив его горло обеими руками, чуть надавила. — Хватит ныть, — вкрадчиво отчеканила она, нависнув и приблизившись к его лицу, — иначе придушу дурака такого. Сатору ощущал низом живота жар меж её ног, наслаждался приятной тяжестью крепкого тела Кендис и млел от своего подчинённого положения. Если поражение, то исключительно такое! Он безотчётно покачнул бёдрами вперёд-назад, и его ладони мягко опустились на поясницу Кендис. — А ты как меня придушишь: хладнокровно или с пристрастием, м? — спросил Сатору, уютно поёрзав под ней, и его рот расчертила довольная бесовская ухмылочка. Будто обжёгшись, Кендис одёрнула руки, выпрямилась, а затем смущённо слезла с него и отвернулась. — Собирайся, — буркнула она, спустилась с постели и спешно закрылась в ванной комнате. Через полчаса Кендис была полностью готова. Ещё полчаса ей потребовалось для того, чтобы вытащить Сатору за шкирку из гостиничного ресторана. — Конфетка, ну давай ещё немножко посидим? — взмолился Сатору, потягивая через соломинку сок, налитый в ананас. — Бармен обещал налить мне какую-то каша́су: без понятия, что это, но он уверял, что напиток улёт! — Какая тебе кашаса, дурень? Это местный самогон, типа рома. Максимум, куда бы ты после него улетел — под барную стойку. Повесив голову, Сатору грустно выдохнул и послушно поплёлся за Кендис. Извилистые узкие улочки, малоэтажные старинные особняки в португальском колониальном стиле, бесконечные художественные студии, граффити и уютные бары — таким предстал район Санта-Тереза, куда Сатору и Кендис отправились на поиски своего бродяги. Спускаясь по мощёной улочке к площади Ларгу-ду-Гимарайнш, Годжо, подобно филину, вертел головой и с любопытством глазел на непривычную японскому глазу архитектуру. — Смотри, Конфетка, смотри! — воскликнул он и, подпрыгнув, тыкнул пальцем в противоположную сторону. — Жёлтый трамвайчик! — Да-да, знаю, — не отрываясь от карты-путеводителя, отозвалась Кендис, — здешняя достопримечательность. Мелкая когда была, мечтала на таком прокатиться… — тихо и монотонно добавила она, будто во сне. — Так пошли прокатимся, а? — Сатору выхватил из её рук карту. — Говоришь, что мечтала, а сама даже не смотришь. — Агрх! — она раздражённо задрала голову и топнула ногой. — Ты можешь быть серьёзнее?! Чёрт тебя дери, мы здесь не ради развлечений! Будешь так относиться к делу, обнаружишь нас катающими на этом трамвайчике маленького «спасителя», которого тебя и меня заставят состряпать во имя защиты трусливых задниц старых козлов из магической верхушки. Ты этого хочешь? Набрав в лёгкие воздуха, Сатору открыл рот — но так и не смог ответить. Год назад ответ был очевиден, но теперь… Что он должен ей сказать? Он, без сомнений, не горел желанием заделаться отцом ещё до выпуска из колледжа. И вообще не горел желанием иметь детей. Но отчего-то вопрос Кенди не вызвал ни страха, ни тревоги, ни отторжения. На языке вертелась и приятно покалывала одна единственная фраза: «Наверное, это было бы весело…» — Я понимаю, что тебе хочется развеяться, — голос Кендис внезапно сделался дружелюбно-нежным, усталым, — хочется веселья, потому что в этом весь ты! Но пойми и ты меня: я не владею ни Бесконечностью, ни Шестью глазами — я совершенно безоружна перед всесильными стервятниками, решившими, что имеют над нами власть. Какое-то чудо, что нас отпустили за границу и не лезут к нам в постель! Это шанс, понимаешь? И я не намерена его упускать. Если ничего не выйдет, я хотя бы буду знать, что сделала всё от меня зависящее. «Меня устроит, если ничего не выйдет? Не выйдет у нас с тобой… Тогда что, придётся смириться с поражением? Как бы не так! Я тоже сделаю всё, Конфетка. Всё от меня зависящее». День прошёл впустую. Как и последующие два. Кендис исходила все места, что были указаны в библиотечной газете, найденной в колледже. Днём и ночью она, как помешанная, бродила туда-сюда по крутым улочкам, плавившимся под палящим бразильским солнцем — бесполезно. Никто из согласившихся поговорить прохожих никогда не слышал ни о каком бродяге, и на исходе третьего дня Кендис начало казаться, что они с Годжо всё себе придумали и гоняются даже не за призраком, а за плодом собственных фантазий. Сатору сопровождал Кендис без энтузиазма, но поиски вёл добросовестно. На третий день ему таки удалось уговорить её прокатиться на знаменитом жёлтом трамвайчике под предлогом «разведки туристических маршрутов». Впиваясь вспотевшими пальцами в бёдра, он взволнованно глядел на профиль Кендис, укрытый прозрачной тенью и подсвеченный по контуру. Она поминутно убирала со лба налипающие от ветра пряди и высовывалась в незастеклённые окошки, подставляя лицо навстречу солнцу. Но вот она осекла себя, степенно выпрямилась и принялась внимательно вглядываться в проплывающие мимо дома и лица. Улыбка на губах Сатору растворилась, плечи ссутулились, и он легонько опустил голову на пахнущее ультрафиолетом загорелое плечо своей Конфетки. — Устал? — шепнула Кендис, обернувшись. — Угум… — Потерпишь ещё немного? — мягко спросила она. — Ради меня. Нечестно. Запрещённый приём. Поелозив по её плечу щекой, Сатору скрестил на груди руки и смиренно закивал. Очередные безуспешные поиски завершились поздней ночью, на ступеньках пёстрой мозаичной Лестницы Селарона, соединявшей район Санта-Тереза с районом Лапа. Удручённая Кендис сидела на ярко-жёлтой ступеньке с подписью «Escadaria Selaron» и в печальной задумчивости покачивалась в такт музыке, лившейся с верхней площадки, где играли и пели уличные музыканты. Сунув руки в карманы, Сатору стоял ступенькой ниже и наслаждался ночной прохладой. — Надо же — «Duplo Sentido» Тете да Баии, — протянула Кендис. — Этой песне уже больше тридцати лет. — Она посмотрела на Сатору. — Знаешь, о чём в ней поётся? — Нет, конечно, — со смешком ответил он, поправив очки. — Об одиночестве в городе, о тревоге и роящихся в голове мыслях, что едва не сводят с ума. И тогда героиня идёт на оживлённую улицу, чтобы намеренно раствориться в потоке машин и чужих судьбах — только так груз личных проблем и переживаний становится легче. Вообще, название песни переводится как «двойной смысл», и это вроде бы о том, что наша жизнь одновременно и управляема, и хаотична. Прямо как оживлённая городская улица. — Ого, — Сатору присел перед ней на корточки, опустив локти на колени, — здорово. — Что мы здесь делаем? — внезапно спросила Кендис, и её глаза влажно заблестели. — Всё напрасно. Зато мы увязли в браке, и теперь на волоске от принуждения поскорее зачать ребёнка. Сумасшествие какое-то… — Она закрыла глаза: из-под ресниц выкатилась слеза и затекла в уголок рта. Сжав в горячих ладонях её прохладные коленки, Сатору склонил голову набок и заглянул в лицо Кендис. — Конфетка, оглянись вокруг: мы на другом конце света, вдали ото всех, в городе, о котором ты мечтала с детства. Мы слишком молоды для отчаяния! Да, всё может оказаться напрасным. А может и не оказаться. Кто знает, что ждёт впереди? Позволь ты себе хоть на миг забыть обо всём и побудь восторженной девчонкой, впервые увидевший заветный Рио живьём! — Сатору осмелел и заключил в ладонях её кисти. — Куда хочешь пойти завтра, Кенди-Кенди? Она всхлипнула, качнулась вперёд и крепко обняла его за шею. — Хочу подняться на гору Коркова́ду и увидеть статую Христа-Искупителя, — жалобно прогнусавила она в ключицу Сатору, — погулять по пляжам Ипанема и Копакабана, станцевать уличную самбу и послушать босса-нову. — Отличный план, — поддержал Сатору и сплёл голодные руки вокруг её талии. — Идём спать, Кенди, нам завтра понадобится много сил. — Да, — рвано выдохнула Кендис и решительно поднялась со ступеньки.

***

— Только давай без дурацких «заячьих ушек» из пальцев? — Лады, Конфетка! Кендис поправила перекрутившийся лиф летнего платья в стиле бохо с тропическим узором и, улыбнувшись, припала щекой к лицу Сатору. Оголив зубы в широченной задорной улыбке, он переместил очки на макушку, перевернул раскладушку камерой к себе и сделал несколько снимков. Они стояли на вершине горы Корковаду, у подножия монументальной статуи Христа-Искупителя. Позади — зелёные моря покрытых лесами горных вершин, впереди — бескрайние тёмно-синие просторы бухты Гуанабара. А вокруг — толпы людей, протягивающих к статуе руки, будто муравьи лапки. Смотровая площадка, окружённая каменной балюстрадой, сияла желтизной, будто по ней расплескали тонны солнечного света. — Покажи мне! — Кендис выхватила у него телефон и принялась изучать снимки. — Фу, вот эту удали, у меня тут второй подбородок. — Сощурилась, приблизила экран к лицу. — О, вот эта кайфовая, смотри. — Она повернула телефон экраном к Сатору. — Глянь, какие оба хорошенькие. — Агась! — отозвался он и нечаянно чмокнул её в висок. — Полегче, муженёк, — опешив, протянула Кендис и потёрла поцелованное место. — Извини, — бросил Сатору в ответ, нисколько не терзаясь чувством вины. — Отправлю Сугуру, — неожиданно произнёс он, убрав руку с плеча Кендис, — он просил фотки. — Нафига ему наши фотки? Странный такой. — Может, прозвучит бредово, но он мой лучший друг — всё ещё. И мне кажется… Нет, я уверен, что не всё потеряно, что смогу достучаться до него. Главное не отталкивать его. Я чувствую, что так и будет! Ему всё ещё больно — Кендис увидела это как никогда отчётливо и ясно. И он испытывает вину. По-настоящему и глубоко. Выходит, не такой уж бессердечный мальчишка. Кендис обхватила его запястье и легонько сжала. — Тебе виднее, — согласно кивнула она. — Никто не знает Сугуру лучше тебя. — Немного помолчав, она достала из рюкзачка свой телефон. — Скинь мне тоже пару фоток, отправлю Марко. Сатору поморщился и чуть сдвинул брови. Марко. Вдали от Токио он успел позабыть об этой назойливой мухе. Об этой мозоли, что напоминала о себе в самый неподходящий момент. Ну что за фигня? Причём тут вообще этот никчёмный выскочка? Реальность больно щёлкнула по длинному носу, дескать, не зазнавайся, сильнейший, не весь мир лежит у твоих ног. Вмиг захотелось удалить чёртовы фотки и выкинуть телефон за балюстраду. Сатору уже занёс палец над кнопкой — но затем натянул непроницаемую улыбочку и ответил развесёлым голосом: — Лови, Конфетка! — Погоди, я ещё «блютуз» не включила, — ответила она деловито. Обнять бы её, прижать к себе покрепче да целовать, пока не распухнут губы, пока долбаный Марко не выветрится из её головы и сердца. Несправедливо, нелепо — ведь Кендис его жена: она Годжо, не Санторо. Покидая смотровую площадку, Сатору перехватил ладошку Кендис и не отпускал до самого возвращения в отель. В спешке перекусили, переоделись и отправились гулять по пляжам. Довольная собой Кендис с улыбкой щеголяла в новеньком шифоновом парео цвета фуксии и принтом белых лилий, погружала босые стопы в горячий белый песок и легонько покачивала бёдрами в такт песням, которые тихо мычала себе под нос. Сатору ходил за ней хвостом, дурачился и смущённо поглядывал на струящийся подол, под которым виднелись ярко-жёлтые трусики-бикини. Расшалился, подхватил со спины игриво взвизгнувшую Кендис и крепко прижал к своему обнажённому торсу. Пряная, посмеивающаяся, напитавшаяся солнцем — вот бы никогда-никогда её не отпускать! В груди Кендис шумел пенными волнами океан, разбивался о клокочущее сердце. Давно пора было высвободиться из настырных саторовых объятий, но разомлевшее от жары и возбуждения тело не подчинялось рассудку. Она скинула парео и позволила Сатору отнести её в воду. С ребяческим задором они брызгали друг в друга водой, ныряли и в шутку пытались стянуть друг с друга плавки. Шебутные годжовы пальцы скользнули по мокрой конфеткиной шее и случайно потянули завязки купальника — шурх! Оставшись без верха, Кендис лишь вяло прикрыла ладонями покрывшуюся россыпью мурашек грудь и пьяно хохотнула. К чёрту стыд, к чёрту тревоги и благоразумие. К чёрту всё. Сатору и Кендис алчно дышали дурманом своей юности и морским бризом, упивались свободой. Вдали ото всех. Слишком молодые для отчаяния. На ужин выбрались в бар «Garota de Ipanema»: Кендис без умолку говорила о нём весь день и рассказывала Сатору историю знаменитой одноимённой песни, которая была здесь написана. — Ты никогда не слышал эту песню?! Серьёзно? — удивлялась она по дороге до бара. — Японцы же любят джазовые мотивы, а эта песня буквально классика, её даже Фрэнк Синатра исполнял! — Ну, может, если услышу, то вспомню, — почёсывая затылок ответил Сатору. — Но это вряд ли. — Мне кажется, мелодию ты точно должен был слышать, — не унималась Кендис и попыталась напеть мотив. — Ну как? Не вспомнил? Сатору покачал головой и, не в силах удержать радость от оживления своей Конфетки, которая наконец расслабилась и наслаждалась Рио, тихо рассмеялся. Они просидели в баре до полуночи: съели по популярному у местных стейку, выпили по два коктейля с белой кашасой и слушали босса-нову в живом исполнении. Кендис хлопала и восторгалась громче всех посетителей, покачивалась на стуле, с трудом удерживая в себе танцевальный порыв. В отличие от неё, Сатору не мог до конца расслабиться, потому что усердно вслушивался, пытался понять, за что Кенди так полюбила эту музыку. Звучание было настолько непривычным, что он не мог разобраться, вызывает эта музыка у него веселье или тоску. Может, если узнать текст, то получится? Сатору нагнулся к уху Кендис и спросил: — О чём эта песня? — Понятия не имею! — отозвалась Кендис, не открывая глаз. — Ты же вроде немножко говоришь на португальском. — Конкретно эти ребята поют на венесуэльском испанском, а его я не знаю. — Я не понимаю, эта песня весёлая или грустная? — сдался Сатору. Кендис разомкнула веки и повернула к нему разрумяненное чуть влажное лицо, её глаза пьяно блестели: — А что сам чувствуешь? — нежно спросила она. — Сложно сказать, хах, — ответил Сатору и сконфуженно поправил очки. — В этом и есть главная фишка босса-новы, — пояснила Кендис. — Она будто чудесный тропический сон о прекрасном и далёком прошлом, в которое больше никогда не вернуться, память о котором одновременно и терзает, и утешает. Ну… я чувствую это так, — добавила она с улыбкой. В отель отправились не сразу, сделали кружок по пляжу Леблон, прилегающему к Ипанеме. Устав от каблуков, Кендис сняла босоножки и несла их в руках, в то время как Сатору гордо вышагивал в стильных кожаных мокасинах, не обращая внимания на песочную крошку, забивавшуюся внутрь. «Ну за что ты так хорош, подлец?» — мысленно сокрушалась Кендис, любуясь его лёгкой походкой и явно дорогущей белой рубашкой, заправленной в не менее дорогущие брюки с идеальной посадкой. Ветер надувал ему в засученные рукава, словно в паруса, и Сатору плыл по серебряному песку — беззаботный и свободный, поцелованный южной ночью. Глядя на него, Кендис казалось, что и ей под силу взлететь, сбросить земные оковы, отречься ото всех печалей. Схватившись за короткий подол своего нежно-ультрамаринового пляжного платья с лямкой на шее и рюшами по краям подола, она подскочила к Сатору и взяла его под руку — якобы дружески и якобы невзначай. — Больше не буду пить никакую кашасу, я такой пьянющий! — посмеиваясь, громко произнёс Годжо. — Да вроде не очень, — с улыбкой ответила Кендис и убрала с его лба взъерошенные пряди, — мы всего-то по два коктейля выпили. — Лайм с сахаром был вкусненький. — Сатору задрал голову, балдёжно прикрыв веки. — И босса-нова твоя прикольная. — Не думала, что оценишь, — удивилась Кендис и припала головой к его плечу. Вышли на улицу Руа Диас Феррейра, к бару «Belmonte»: впечатанный в жилой дом, с непримечательным коричневым навесом и простенькой вывеской, зато с продолговатой веранды лился приятный шум голосов, смешанный со звоном посуды и бразильской поп-музыкой. И вдруг — воздушный перебор акустической гитары. Игривый гитарный разбег, вслед за которым радостно взлетели «фанфары» духовых, а приятный мужской баритон стал ласково звать домой свою дорогую Бебети, слишком увлёкшуюся самбой и не заметившую наступления рассвета. Больше незачем сдерживаться! Кендис отпустила руку Сатору и бросилась в пляс прямо на тротуаре, рядом с верандой, посетители которой тотчас обратили внимание на стихийную танцовщицу. Она энергично водила плечами, размахивала руками и бодро перебирала сильными накачанными ногами, восторженно цокающими каблучками по асфальту в ритме уличной самбы. С веранды донеслись поддерживающие возгласы и прищёлкивания пальцами. Мальчишка лет двенадцати, что сидел внутри бара, подскочил из-за стола, выбежал на улицу, взял Кендис за руку и, хохоча, стал танцевать вместе с ней. Худой как тростинка и невероятно ловкий, он изо всех сил старался восхитить свою партнёршу. Пожилая сеньора в цветастой тунике — грузноватая, но пластичная — присоединилась к молодёжи и, чувственно зажмурившись, отдалась ритмам своей молодости. А следом за ней разгорячённые алкоголем и энергией танца на улицу посыпались кучками и другие отдыхающие. Упругие тренированные бёдра Кендис соблазнительно покачивались, выписывали «восьмёрки» и, казалось, вообще жили отдельно от остального тела. Оторвавшаяся от земли, полная первобытного огня — пленительная, сладкая Кенди. Стоя у тротуара и сунув руки в карманы, Сатору наблюдал за ней, непроизвольно покачивал головой в такт и испытывал тихое счастье. Сама в себе, в своей стихии, не сломленная его жестоким поступком: она даже не его Конфетка, она сама своя — сильная и свободная. Любимая. Зазывающе извиваясь, Кендис подплыла к Сатору, взяла за руки и увлекла за собой в гудящую толпу. Театральничая и манерничая, он неумело повторял её движения, однако всё равно попадал в ритм. Будто и не было полугода мучительной разлуки, а сальса в танцевальном зале Кендис всего-навсего сменилась жизнерадостной самбой. Чудесный тропический сон о прекрасном и далёком прошлом, в которое больше никогда не вернуться. Сон, память о котором одновременно и терзает, и утешает. До отеля они дошли лишь в предрассветный час: солнце ещё не показалось на горизонте, но на улице уже светало. В мокасинах собрались приличные горстки песка, и Сатору таки остановился, чтобы отряхнуть обувь. Кендис прошла вперёд и у входа в отель полезла в мини-сумочку за картой-ключом от номера. Мимо проходил местный паренёк — хмельной и навеселе, очевидно с вечеринки. Заметив одинокую симпатичную иностранку, он потрепал гроздья мелких чёрных кудрей, молодцевато подскочил и в ироничной манере пропел: — Está entediada sozinha, linda senhorita? Сатору отвлёкся от своего занятия и, припрыгивая на одной ноге с ботинком в руке, с опаской поглядел на незнакомца. Застегнув сумочку, Кендис подбоченилась, растопырила перед пареньком пальцы левой руки и покачала безымянным — на котором красовались помолвочное кольцо и обручальное: — A linda senhora nunca fica entediada com seu senhor! — задиристо ответила она и указала большим пальцем через плечо, прямо на Сатору. Парень поднял кверху руки, дескать, ошибся, не знал, а затем извинился и пошёл своей дорогой. Сатору не понял ни слова, кроме «сеньорита», «сеньора» и «сеньор», но их ему было достаточно. Он медленно подошёл к воинственно насупившейся Кендис, приобнял за талию и шепнул ей на ухо пьяно и нежно: — Идём спать, сеньора Годжо, — скоро рассветёт.

***

Бродяга нашёлся вечером следующего дня, в фавеле Росинья, в которую Сатору и Кендис сопроводила кучка подростков, работавших курьерами на заправлявший фавелой наркокартель. Идя по крутым улочкам с разбитым асфальтом и изрисованными граффити домами, нагромождёнными друг на друга, как коробки, Кендис испуганно вжималась в плечо Сатору и мяла во вспотевшей ладошке его ладонь. Зато Годжо шёл расслабленным, прогулочным шагом, и даже проходившие мимо бандиты с автоматами его не волновали. Остановились у одноэтажной покосившейся лачуги. Один из подростков — видимо, главарь шайки — посмотрел в глаза Сатору и произнёс на ломаном английском: — Он давно ждать вас, — кивнул на дверь, — проходи. Подростки ушли, а озадаченные Сатору и Кендис постучали в трухлявую дверь, которая сразу же отворилась. — О, будущие покойники! — воскликнул хозяин. — Ну, заходите, будьте как дома. Сырой, затхлый воздух ударил в ноздри, и Кендис непреднамеренно зажала рукой нос и рот. Тёмная убогая комнатушка состояла из раскладушки, старого просиженного дивана, столика с фудкорта и двух раскладных стульев. Из-за низких потолков Годжо не мог разогнуться во весь рост и стоял ссутулившись у маленького оконца, едва пропускающего свет. — Присаживайтесь, — хозяин добродушно указал на диван, — места всем хватит. На вид ему было не то лет тридцать, не то пятьдесят — сразу не разберёшь. Моложавый и красивый, но с проседью в чёрных волосах, с остекленевшими пронзительными зелёными глазами и запущенной щетиной, переходящей в волосяные заросли. Пересилив омерзение, Кендис решила сразу перейти к делу. Она аккуратно села на раскладной скрипучий стульчик и обратилась к хозяину: — Извините, что мы без приглашения, меня зовут… — О-о-о, можешь не утруждать себя, малютка Кендис, я в курсе! — чрезмерно весёлым и оттого пугающим голосом заявил хозяин. — Я Гуилиельмус, но зовите меня Уилл, — добавил он и отвесил поклон. — Вы ведь знакомы с Метасебией Тысячеликой? — пытаясь не реагировать на эксцентричную манеру хозяина, продолжил Сатору. — Что вы о ней знаете? — Знаю, что она занудная и бесхребетная сука, — ответил Уилл, закинув ногу на ногу и запахнув поношенный полосатый халат, под которым не было трусов. Он придвинул к себе стеклянную бутылку, понюхал найденный за спиной стакан и налил в него тёмное пойло, испустившее кислый тошнотворный запах настоянных на спирту ягод. — Будете? — предложил он сконфуженным гостям. — Накрывает мягонько, спишь после него младенчиком! Очень рекомендую. — Метасебия привезла пророчество, — проигнорировал сомнительное угощение Сатору, — и оно… — О твоей гибели, — прервал его Уилл, — я в курсе. Но ты сам виноват, парень, — добавил он буднично, посмотрел в стакан и, будто отключившись, продолжил говорить с самим собой: — Больно он деловой оказался, но мне бунтари нравятся! — Уилл загоготал, а затем в мгновение помрачнел. — Ты себя-то слышишь?! — заорал раздражённо. — Чего несёшь хоть?! Кендис вздрогнула, случайно задела коленками столик, и тот перевернулся вверх ногами. Сатору дёрнулся на звук, подхватил Кендис со стула и прижал к себе. Уилл устало вздохнул. — Всё бессмысленно… — он поднял покрасневшие влажные глаза на Сатору и Кендис. — Всё это уже было, понимаете? — прошептал он. — Что вы имеете в виду? — справившись с испугом, спросила Кендис. — Подобное уже случалось? — Случалось. И прямо сейчас случается. И случится. Много-много-много раз! «Это бесполезно, — еле слышно сказал Годжо на ухо Кендис. — Он не в себе и несёт какую-то чушь. Пошли отсюда». — … каюсь, облажался, — продолжил сам с собой Уилл, — зато никого не принуждал! Да, все подохли, зато быстро, в одно мгновение. Но Метасебия у нас не такая, нет-нет! Она послушное дитя, она ни за что не предаст мамочку. Вот только мамочку-то она всё-таки подвела. — Издал губами дребезжащий звук и развёл руками. — Теперь изо всех сил чистит Авгиевы конюшни, да только полы в конюшнях давно прогнили, и нечистоты просачиваются сквозь них, отравляют почву. Кендис легонько похлопала Сатору по плечу, высвободилась из его объятий, села перед Уиллом на корточки и взяла его за руки: — Хотите сказать, что это из-за Метасебии кругом творится хаос? — Она крепче сжала его кисти, словно хотела выжать из него правду до последней капли. Словно это могло приблизить её к разгадке. — Из-за неё повылазили странные проклятые духи, верно? — Разумеется! У вмешательства всегда есть цена. Впрочем, как и у невмешательства… — виновато добавил он заплетающимся языком. — Метасебия опасна? — спросила Кендис. — Ещё как. — Откуда вам это известно? — не унималась она. — Кто вы? — Я-то? Неудачник, допустивший закат… — Уилл ватным движением взял стакан и осушил его до дна. — Не уберёг вас от повтора, понимаете? — Нас? Вы обо мне и Сатору? — О вас, сеньора Годжо. — Он пристально и многозначительно посмотрел ей в глаза. — Я знаю вас уже очень давно, но встречались мы при иных обстоятельствах, разумеется. — Вы маг? — вклинился Сатору, устав стоять без дела. — Если вам так угодно, молодой человек, — подняв глаза, ответил Уилл. — Кто я — уже не так важно. Всё повторится. И станет лишь хуже, потому что она не остановится: Метасебия покорное дитя, она доведёт дело до конца. Только вряд ли после этого хоть кто-то уцелеет. Вы — покойники, господа. Так или иначе! Метасебия всех угробит своей покорностью, а вы — неподчинением. Всё одно. — Дотянулся до бутылки, хлебнул из горла и смачно прихрюкнул, облившись выпивкой. — Веселитесь! Если и подыхать, так в пьяном угаре и сладком трахе! — загоготал он. Уилл откинулся на спинку дивана, прижал к себе бутылку, как младенца к груди, и захрапел. Сатору попытался привести его в чувства, но всё было тщетно: хозяин лачуги накидался вусмерть. И, судя по всему, веселиться он начал ещё до прихода дорогих гостей. Сбитые с толку, мрачные и задумчивые Сатору и Кендис вышли на улицу: закатные лучи медленно перекатывались по песочной тропинке, ветерок шелестел обожжённой травой — опустошающе, зловеще тихо. Банда подростков вышла из-за гаражей, и главарь поманил Сатору и Кендис к себе обрезом, чтобы проводить их до ворот.