Глава 12. Кровоточащие сердца

Под бряцание автоматов, на виду у десятков проклятых духов всевозможных уровней, которыми кишела фавела, Сатору и Кендис в молчаливой задумчивости шли до ворот. Морщась и неосознанно потирая плечи, Кендис с отвращением и страхом поглядывала в закоулки, в темноте которых сидели омерзительные существа в пугающе комичных позах и пучили ничего не выражающие стекловидные глаза. — Тоже видишь этих уродов, малышка? — спросил на португальском малолетний главарь банды подростков, поравнявшись с иностранной гостьей и совсем не ожидая услышать от неё ответ. — Классные у тебя сиськи: соски вот-вот платье порвут! Помацать бы… — У тебя женилка ещё не выросла, чтобы мои сиськи мацать, малыш, — ответила мальчишке Кендис и усмехнулась. — Да, уродов я тоже вижу. Главарёнок, застанный врасплох её ответом, разинул рот и сконфуженно прибавил пару шагов. — Шевелитесь, — не повернув головы буркнул он по-английски. Сатору склонился к уху Кендис и шёпотом спросил: — Чего этот мелкий хотел? — Ничего, — со снисходительным смешком ответила она, — грудь мою похвалил. — Чё?! А не рановато ли ему? — Хочешь сказать, ты в его возрасте буддийским монахом был? — Э-э-эм… — Сатору шкодливо ухмыльнулся, стиснув зубы. — Будем считать это ответом на твой вопрос. Когда территория фавелы оказалась позади, между ними вновь повисла тишина. Молчащий Сатору — что-то из разряда фантастики, и потому Кендис напрягалась всё сильнее с каждым шагом, с каждым поворотом на соседнюю улицу. Она легонько склоняла голову, чтобы заглянуть под линзы его очков и увидеть выражение глаз, но Годжо высоченный — поди разбери, что там на высоте почти двух метров в глазницах этой японской «Эйфелевой башни». — Если ты сейчас же не откроешь рот, я повезу тебя в больницу, потому что это ненормально, — не выдержала она. — Есть хоть одна мысль? — Думаю. — И? — не унималась Кендис. — Да, блин, сама же слышала! Думаешь, легко сразу перевести с шизофренического на человеческий? Если это вообще переводимо. Может, он просто поехавший. — Он назвал меня «сеньора Годжо», — возразила Кендис. — А пацан этот? Мы ещё зайти не успели, а он, мол, хозяин вас давно ждёт. Уилл тоже говорил о твоей гибели, равно как и Метасебия… — Если он маг, кто-то из слышавших пророчество мог попросту рассказать ему. — Почему ты говоришь «если»? Разве твои Шесть Глаз не видят этого наверняка? — В том-то и дело! — Сатору раздражённо развёл руками. — Я видел очаг проклятой энергии — он в животе, как и должно быть. Да и запас энергии у него приличный, вот только… я не смог разглядеть, какой техникой он обладает. В смысле, даже намёка! Возьмём, например, тебя: крошечный запас проклятой энергии, но твоя техника!.. В тебе скрыто что-то уникальное, Джонс, честное слово. Иронично, что я не смогу сказать точно, пока ты не воспользуешься силой, вот только техника твоя настолько энергозатратная, что ты никогда не сможешь её активировать! — А как ты это… видишь? — поинтересовалась Кендис, скептично изогнув бровь. — С чем бы сравнить? Хм… — Сатору приложил к губам согнутый палец. — Представь, что я вижу чужую технику, как перфокарту для старого автомата: по набору отверстий я могу предположить, как будет работать машина, для которой предназначена карточка с кодом, но пока не увижу её в действии, не смогу понять наверняка. — И что ты предполагаешь о моей технике? — подавляя улыбку восхищения, спросила Кендис. — Это связано с перемещением в пространстве. Но это не похоже на технику дальней телепортации, которой может овладеть любой талантливый маг. Это что-то другое… И мне жуть как интересно, что именно! — Понятно. — Кендис смутилась саторовых восторгов и, поджав губы, скрестила на груди руки. — Так что насчёт Уилла? Ты сказал, что не увидел намёка на его технику. — Да, и это странно. Он точно не из «окон», он не просто видит проклятую энергию, он обладает ей. — Сатору ненадолго умолк, а затем остановился, снял очки и потёр уставшие глаза. — Кстати, сам он тоже ощущался странно. — Объяснить сможешь? — Он ощущался как что-то инородное. — По-моему, он прекрасно вписывался в интерьер своей халупы! — засмеялась Кендис. — Не в том смысле, а словно… как будто он не созвучен с гармонией мира. — Прости, что? — Она непроизвольно прыснула. — Не знала, что ты умеешь в поэзию, Годжо! — Это не поэзия и не метафора, я буквально ощущаю гармонию мира. — За каким тонко чувствующим человеком я замужем, подумать только! — продолжила гримасничать Кендис, театрально соединив кончики пальцев. — А что скажешь насчёт того, с чего я начала? Ну, что он знал обо всём наперёд. С Метасебией он не в ладах, это очевидно, так что он не мог узнать от неё. И я ни за что не поверю, что у него остались хоть какие-то связи в магическом сообществе! Ты же видел его — бродяга и пьяница. Если у него и был когда-то телефон, то его давно отключили за неуплату. Если Сугуру понятия не имел, какое пророчество привезла Провидица, то безумец на другом конце света и подавно. — И всё же я думаю… — Может, хватит? Почему ты так легкомысленен? Будто не живёшь в мире, в котором каждый день творится иррациональное. Все вокруг говорят о важности пророчества и о приближающемся пиздеце, но тебе по-детски всё хочется отрицать! Почему, Сатору? — Потому что меня бесит, что я ничего не контролирую! — внезапно выпалил он. — Я не фанат рутины, но и хаос мне не по нутру. А именно на него становится похожа моя жизнь, — добавил робко, потупив взор. — Прости, — виновато произнесла Кендис, а затем ласково заключила его лицо в ладонях. — Слушай, я вовсе не утверждаю, что наша африканская Плавалагуна святоша и не ведёт свою игру. Она точно лжёт, и сегодня мы с тобой получили ещё одно подтверждение нашим догадкам! Я только пытаюсь сказать, что не все её слова — ложь. Давай сосредоточимся на том, что совпадает в её словах и словах Уилла, лады? — дружелюбно повторила она излюбленное годжово словечко и склонила в его манере голову. — Лады, маленькая янки, — с улыбкой ответил Сатору, прикрыл веки и сиротливо потёрся носом о её ладонь. Он распрямился, тряхнул бедовой головой, сунул руки в карманы да молодцевато зашагал как ни в чём не бывало. «Лишь бы повыпендриваться», — со снисхождением и неосознанным любованием подумала Кендис. Сатору достал из кармана монетку, подкинул большим пальцем и без труда поймал, крепко сжав в кулаке. — Уилл, как и Метасебия, говорит не просто о крушении мира, он говорит о крушении мира как результате неподчинения, — начал Годжо. — И так же, как она, он выделил отдельно твою… твою гибель, — добавила Кендис. На миг горло сдавило спазмом, в глазах помутнело, ноги словно опутали цепи. Она безотчётно схватилась за шлёвку на брюках Сатору, а затем её рука поползла вверх и смяла ткань рубашки на боку — только бы не запнуться и позорно не грохнуться в обморок. — Ты чего? — обернувшись, спросил он. — Помедленнее, — промямлила Кендис и нарочито насупилась, якобы ворчит. Сатору сбавил шаг и взял Кендис за руку — чтобы не отставала. К его удивлению, она крепко сжала его ладонь в ответ. — Помнишь, я рассказывал, как после объявления пророчества Метасебия шепнула мне, что она здесь по моей вине? — Уилл тоже сказал, что ты сам виноват в своей гибели, — опередила его мысль Кендис. — И что всё повторяется. Что всё это уже было, но все всё равно помрут. — Думаешь, мы, типа, во временной петле, которую никак не можем разорвать? — Сатору хохотнул, но скорее по привычке. — А ты что думаешь? — Что это отстой, Конфетка! — воскликнул Сатору, продолжая прятаться за беззаботной ухмылкой. — Если всё на самом деле так, то дела наши чуть менее, чем паршивые, хах! — Не хочу, чтобы как в фильме «Двенадцать обезьян», — пробурчала Кендис. — Я в конце плакала. Ты смотрел? — Вроде бы. — Годжо почесал затылок. — Это где Брюс Уиллис в главной роли, а Брэд Питт шизика-террориста играл? — Да-да! — закивала она. — С другой стороны, если уж конец света, то под «What a Wonderful World» Луи Армстронга, прямо как там. — Интересно, а кого Уилл называл «мамочкой»? — задумался Сатору. — Возможно, того, кого Провидица зовёт «Судьбой», — предположила Кендис. — Явно кто-то, кого они оба считают сильнее. — Может, у них вроде секты? А мамочка-Судьба — глава культа или типа того. Такое сплошь и рядом! С фанатиками я не первый раз сталкиваюсь. В шелесте нагретой зноем листвы звучал переливчатый, смешной голосок Рико Аманай, утопал в городском шуме. В граде аплодисментов. Под пальцами стыло безжизненное тело, укрытое белым саваном, мерно покачивались выглядывающие из-под него маленькие девичьи ступни — больше они никогда не пробегут по белому песку, не намокнут в океане. А ведь культисты из «Ассоциации сосуда времени» наверняка тоже верили в скорый конец света, раз выступали против слияния Тенген с новым сосудом. Сатору глубоко вдохнул, и горячий сухой воздух наждаком прошёлся по горлу. Незачем предаваться бесполезным воспоминаниям, зацикливаться на провале. Самоуничижение и чувство вины не помогут размотать хитрый клубок, сплетённый Провидицей. — Надо дождаться сведений информатора Сугуру, — продолжил он, затолкав подальше тревожные мысли. — Мы почти ничего не знаем о Метасебии, но её родина — Эфиопия. Большинство ответов почти наверняка отыщутся там. — Тогда зачем нам ждать? Сами можем туда полететь, — разошлась Кендис. — Конечно, можем, это же ни разу не подозрительно, — парировал Сатору, подражая её манере. Цокнув, Кендис усмехнулась. — Ладно, согласна, — ответила она. — Мы сюда-то выбрались чудом. — Слушай, но ведь мы столько компромата нарыли. — Что мы «нарыли», Конфетка? У нас из доказательств лишь газетная вырезка да невнятный бред умалишённого алкаша. — Это всё равно повод присмотреться к ней внимательнее. — Возможно, но мы с тобой изначально в слабой позиции, ведь мы противились пророчеству, и наши слова будут звучать как очередная попытка избежать повиновения. — Не хочешь даже попытаться? — Не хочу играть из слабой позиции, — самодовольно отозвался Сатору. — Потому что если не выгорит, пространства для манёвра у нас станет ещё меньше, понимаешь? — Что если это вообще заговор с целью изменить расстановку сил? — предположила Кендис. — Вдруг Метасебия здесь исключительно в качестве кукловода? — Версия неплохая, но столько всего не складывается. Не хотелось бы поспешно уходить в теории заговора. Давай лучше дождёмся сведений от Сугуру, м? — Годжо склонил голову и заглянул в расстроенное лицо Кендис. — У нашего пазла отсутствует слишком много деталей. В отель вернулись дотемна. Кендис сидела на полу ванной комнаты, притащив туда проводной телефон и без умолку болтала сначала с Купером, а после с Марко. Сатору без дела слонялся по номеру и украдкой поглядывал на Кендис. Он мало что мог понять из того, что она говорила на беглом английском, приправленном щедрой порцией жаргонных словечек, но от него не ускользнула перемена в интонации конфеткиного голоса, когда она заговорила с Марко: голос стал заметно выше, мягче и вкрадчивее — обольстительнее. Конфетка никогда не говорила с ним так. Никогда её голос не тёк в его сознание сладчайшим липким мёдом, не дурманил, не манил — не обольщал. Её речь напоминала скорее усталую виолончель с расстроенными струнами, которую раздражал юркий смычок, выбивавший из неё неуверенные дрожащие звуки. Она была во всём подчёркнуто небрежна: когда говорила, когда ласкала и целовала. «Не задавайся, — без слов заявляла она, — я не без ума от тебя. Ты не нужен мне больше, чем я тебе. Не знаю, какого чёрта я отвечаю тебе взаимностью. И не спрашивай, дурачело, потому что я ни за что не смогу объяснить. Только не целуй! Но не прямо сейчас, а когда-нибудь потом… У тебя отвратительные в своей уморительности шутки, над которыми я не знаю, как перестать смеяться. А ещё ты совсем не в моём вкусе, мне не нравятся смазливые и самовлюблённые шуты. Но я умру от боли, если на твоём слащавом лице появится хоть одна царапина, если вместо дурацкого смеха увижу твои слёзы». Сатору тёрся у ванной комнаты, как дворовый пёс, ещё немного — и завоёт от тоски. Лунный свет толкался сквозь темноту в приоткрытую дверь и смиренно стекал на холодный пол. Из гостиной отсчитывали бесконечные секунды настенные часы. Бесконечность. Настоящая, а не та, которую он приручил и возомнил себя богом. Та, что сильнее сильнейшего. Обхватив колени, Сатору тихонько уселся на пол, за дверью, припал затылком к стене и глотал одиночество, запивал его пьянящей сладостью конфеткиного голоса. Ревность копошилась в мозгах, сдавливала горло, гадко щекотала внутренности. Вот бы Кенди оступилась да выкинула что-то такое, из-за чего стыдилась бы смотреть в глаза своему дружку! «Напою тебя, убаюкаю, утащу под одеяло и всю-всю себе заберу! — впившись ногтями в колени, мысленно кричал Сатору. — Войду так глубоко, так безжалостно приятно, что ни о ком, кроме меня, и мечтать больше не вздумаешь!» Он упивался мерзостью, коварностью и мелочностью своих мыслей, ощущая чуть ли не возбуждение — низменное, животное, не отягощённое стыдом. Единственное утешение, какое можно себе позволить в отсутствие контроля над ситуацией. Годжо не услышал, как скрипнула дверь, как Кендис опустилась рядом с ним на корточки. — Жопа плоской станет от сидения на полу, — произнесла она со сдавленным смешком. Вернула с небес на землю. — Мне скучно, — с несвойственной себе вялостью ответил Сатору. И не попытался натянуть фирменную ухмылочку. Кендис села по-турецки и принялась молча теребить рукав его рубашки: скрутила в комочек выбившуюся нитку, смяла в гармошку узор, а затем облизнула кончик пальца и разгладила мятую ткань. — Расскажи о своём детстве, — попросила она вдруг. — Что тебе рассказать, Конфетка? Наконец усмехнулся. — Ну, что-нибудь. Про дом, про друзей в Киото, про друзей в Токио. Как учился, когда впервые влюбился, о чём мечтал. — До колледжа у меня не было друзей. Я несколько раз пересекался с ровесниками из Дзенинов и Камо, но это было во время важных мероприятий, мы толком не могли пообщаться. Да и не тянуло меня к ним. Наоя Дзенин так вообще редкостный мудак. — Сатору поморщился, высунув язык. — Бэ! — Разве ты ни с кем не играл во дворе? — Ты видела мой фамильный дом: рядом почти никто не живёт. Да и за ворота меня одного не пускали, чтоб какой-нибудь предприимчивый охотник за сотней миллионов иен не снёс мою башкёнку с плеч! — За твою голову была назначена награда? — Кендис в изумлении открыла рот. — С моим рождением в магическом мире кардинально изменились правила игры, — пояснил Сатору, — это понравилось не всем. Так что нет, — вернулся он к вопросу Кендис, — я ни с кем не играл. Да и когда бы? С четырёх лет я стал принимать участие в миссиях и постигать свою силу. Хотя… Жил там по соседству один мальчишка, имени которого уже не вспомню: мы с ним иногда перекидывали друг другу через ограду мяч, а как стали постарше, взбирались наверх или на деревья и оттуда перекрикивались. Я постоянно хвастался перед ним своим новеньким плюшевым крокодилом, которого назвал Арнольд Шварценеггер. — Боже, как японский мальчик выговаривал столько согласных? — Кендис прихрюкнула и залилась хохотом. — Ты даже сейчас с трудом это произносишь, дурень! — У крокодила отвалился глаз, и мама пришила вместо него красную пуговицу. Мой зелёный дружище стал похож на Терминатора, и я буквально вынужден был изменить скучное японское Рю на Арнольда. Мой «железный Арни» ещё здравствует, кстати: покоится в детской, в ящике с игрушками. — Никогда не думал, что передашь его своему ребёнку? — внезапно спросила Кендис. — Мне папа передал белого барашка, — добавила тихо и печально. — Пообещала себе, что Барбарис обязательно достанется моим детям. — Я… — Сатору внезапно покраснел, уставился на Кендис растерянно и трогательно. — Никогда об этом не думал, — ответил он, потупив взор, а затем смущённо приулыбнулся и снова поглядел на неё, — но теперь почти наверняка так и сделаю! — заявил уверенно, вздёрнув острый нос. «Думаю, Арни смог бы подружиться с Барбарисом, — с детской наивностью подумал он, наблюдая за дрожащей тенью листвы на лице своей Конфетки. — Даже не сожрал бы его». — Мне за тебя очень грустно, Сатору, — притихнув, произнесла Кендис и тяжело вздохнула. — Что такое опять? — Годжо широко улыбнулся и взял её за руки. — Ужасно, что ты был таким одиноким. Ещё и миссии с четырёх лет! Я, блин, в четыре года наконец-то научилась правильно ложку держать и мечтала о барби с лицом русалочки Ариэль! — Не драматизируй, — Сатору махнул рукой, — с восьми лет, когда я оказался в Токио и стал сбегать из дома со скучных уроков, у меня появились кое-какие знакомые. Конечно, сначала я долго бродил в одиночестве, но потом увязался за одной хулиганистой компашкой: мы на заброшенной фабрике струёй банки сбивали! Между прочим, я был точнее всех, — добавил он, тыча себе в грудь указательным пальцем. — Я в тебе не сомневалась, гордость ты моя, — приложив ладонь к груди, иронично заявила Кендис. — Но ты просто вслушайся в то, что говоришь: маленький мальчик, который сбегал от душных родственников и муштры, чтобы хоть немного побыть ребёнком — это не смешно, Сатору. А твои эти дядька с тёткой ещё и таскались по любовникам, не стесняясь твоего присутствия. Как ты не убежал с концами из этого ада? — Так я и убежал, хах! Думаешь, как я в колледже оказался? Правда, пришлось пройти через дурацкий обряд гэмпуку — типа инициации, церемония в честь перехода во взрослую жизнь. Через него в основном самураи раньше проходили. Но это было условие главы клана: никто не хотел сплетен о том, что наследник Годжо взбунтовался и в клане раскол. Они на это цирковое шоу даже представителей других великих кланов пригласили. Лицемеры, — фыркнул Сатору. — Зато это был последний раз, когда я выступал в качестве их ручной мартышки! — Так ты у нас самурай, Годжо, — хихикая, заключила Кендис и с ласковой небрежностью потрепала его по волосам. Сатору ответно потёрся лбом о её ладонь, не желая скрывать удовольствия от конфеткиных прикосновений. Пускай знает, как ему хорошо рядом с ней. Ночью Кендис не спала и ворочалась с боку на бок, хлопала по подушке, на которой никак не могла устроиться, и с завистью поглядывала на Сатору, спавшего без задних ног. Утром за завтраком она сидела разбитая и ещё более насупленная, чем обычно. В её стакане с соком весело плескалась оса, на которую она не обращала внимания, безучастно пялясь на пляж. Сатору молча макал кусочек тостового хлеба в желток и ловил момент, когда нужно будет предупредить Кендис об осе. И вот она не глядя потянулась за стаканом, и Сатору перехватил её ладонь. — Оса, — предупредил он. — Сам ты оса, — пробурчала она, а затем повернулась и в испуге одёрнула руку. — Ой… — Чё такая потерянная, сеньора Годжо? — Сатору перегнулся через стол и легонько провёл пальцем по кончику её носа. — Не знаю. — Она лениво повернула голову. — Всю ночь думала о словах Уилла. Мне страшно… — А чего тебе страшно? Из-за неизвестности, или что? — И Метасебия, и Уилл говорили точно лишь об одном — о твоей смерти. — Кендис прижала ладонь ко лбу и зажмурилась. — Всё думаю — вдруг мы зря усложняем? Что если всё гораздо проще? — Как проще? — Вдруг Метасебия не лжёт? Что если мы и впрямь должны сделать так, как она говорит? А вдруг момент уже упущен, и теперь непоправимо случится дурное… — Эй, эй, Конфетка! — Сатору вихрем пересел со своего диванчика на диванчик Кендис, обнял её за плечо. — Да кто меня убьёт? Ха! На крайний случай у меня есть ты, — добавил, хохоча. — Уж ты-то любому наваляешь! — Тебе, дурачеле, в первую очередь, — прогнусавила она. — Мы вообще-то напали на след, радоваться надо, — произнёс он. И сам себе не поверил. В самом деле, чему радоваться? Порции невнятной белиберды от поехавшего пьяницы, не прояснившей ровным счётом ничего? Самому-то страшно. Но разве скажешь такое Кенди? А себе самому? Нет уж, он не подаст себя на блюдечке страху. К тому же сегодня последний день в Рио. Их с Кендис последний день вдали ото всех. — Я знаю, что нам нужно. — Широкий рот Сатору расползся в коварной ухмылочке. — Вечеринка! — Нашёл время праздновать. — Между прочим, я исполняю волю нашего дражайшего бухого друга, — пояснил Сатору нарочито деловитым тоном. — Это он приказал нам веселиться и развратничать. — Развратничать мы не будем, Годжо. — А веселиться? м? — Он молитвенно сложил руки. — О, святая сеньора Годжо, позволь нам, грешным, испить немного запретного веселья! И парочку стопок белой кашасы, — добавил шкодливо. — С гренадином, само собой: без сиропа я эту спиртягу пить не собираюсь. — Ладно, — сдалась Кендис, помотав головой. — Без меня наклюкаешься в слюни, ещё и без удовольствия. — Ну, с тобой всяко приятнее, — как бы незначительно пробросил Сатору, а у самого от предвкушения закололо на кончиках пальцев.

***

— Я чувствую себя самозванкой. Может, найдём более демократичное место? Ты посмотри, здесь же одна «золотая молодёжь». — Да расслабься ты, Кенди! Мы не пойдём ни в какое демократичное место. — Если я куплю здесь хоть один коктейль, то до конца месяца буду есть исключительно лапшу. — Мы же договорились, что плачу я! — Ты неисправимый выпендрёжник, Сатору… Сатору и Кендис без труда прошли фейс-контроль, и модный ночной клуб «Baronneti» приветливо распахнул перед ними свои объятия-двери, тотчас обрушив на головы новых посетителей ремикс незабвенной «Love to Love you Baby». Минималистичный дизайн не кричал о дороговизне, он источал её через изобилие тёмного стекла, полированного металла и неоновой подсветки, лившейся со светодиодной панели, встроенной в потолок. Свет пульсировал в такт гипнотическим электронным ритмам, а зеркала создавали эффект бесконечной танцующей толпы. Кендис, одетая в облегающее чёрное платье с глубоким декольте и разрезом по ноге, чувствовала себя дорого, но не в своей тарелке. Платье, разумеется, оплатил Сатору, совсем не заботясь о заоблачном ценнике. Платье сексуальное и утончённое: из плотной матовой ткани, края лифа украшены тонкой кружевной тесьмой из золотых нитей. До чего вкусной в нём выглядела бронзовая от загара грудь Кендис! Сатору сглатывал всякий раз, когда голодный взгляд его соскальзывал с высокого, идеально зачёсанного хвоста Кендис. Синий неоновый свет разлился по конфеткиной ключице, и Годжо бессознательно высунул язык, желая слизнуть мигающий луч. — О, David Vendetta, — произнесла Кендис и, закачав головой в такт, одобрительно опустила уголки губ. — Купер, наверное, рубашку на себе порвал бы сейчас, с визгом пустившись в пляс! — Кто такой Купер? — Сатору чуть склонился, чтобы лучше её слышать. — Мой лучший друг, который полиглот! — пытаясь перекричать музыку, ответила она, и её губы коснулись краешка уха Сатору. Его спина вмиг покрылась мурашками, и он на автомате теснее притянул к себе Кендис. — Ты же познакомишь меня с ним? — Обязательно. — Кендис обняла Сатору за шею одной рукой, а второй достала из его кармана телефон и повернула камерой на них. — Улыбочку! — Она сделала несколько снимков. — Хочу ребятам отправить. Можно прямо с твоего номера? — Валяй! Отослав фото друзьям, Кендис взяла Сатору за руку и потащила к барной стойке. Продолговатый и облицованный чёрным стеклом стол, позади бармена — стеллаж с приглушённой золотистой подсветкой, освещавшей несметное количество элитного алкоголя. Кендис облокотилась на стойку и щёлкнула бармену. — Один «Космополитен» и… — Она озадаченно глянула на Сатору, прищурив один глаз. — Тебе что-нибудь сладенькое надо. — Кендис снова повернулась к бармену. — И один «Эппл Мартини», пожалуйста! Когда напитки было поданы, она мгновенно отхлебнула половину бокала. — Чтоб накрыло побыстрее! — крикнула она Сатору, изумлённо открывшему рот. — А ты чего встал? Пей давай, чтобы оба пьяными были, а не только я одна. — Фига разошлась! — расхохотался он и сделал пару уверенных, больших глотков. — Вкусненький. — Балдёжно прикрыл веки и расплылся в улыбке. Плечи Кендис стали выписывать круги: выхваченные из темноты золотистым свечением, похожие на пустынные барханы, они маняще поднимались и опускались. В уголке тёмно-сливовых сочных губ мелькнул свёрнутый язычок, мазнул по верхней губе и вновь утонул во рту. Кендис протянула к Сатору украшенную золотыми браслетами руку, подцепила указательным пальцем ворот его бледно-розовой рубашки, притянула его к себе и, положив ладонь на оголённое предплечье, стала покачиваться в танце. — Неважно кто вы и откуда, — вкрадчиво проговорил в микрофон ди-джей, — сегодня все мы… «объединены музыкой»! Рваный бит, приправленный гипнотическим восточным мотивом, ворвался на танцпол, и веселящаяся толпа мгновенно оживилась, загудела. Кендис допила одним махом содержимое бокала и повела Сатору вглубь зала — туда, где билось сердце ночи. Вскинула над головой изящные кисти, воздела глаза к потолку и, тесно прижавшись грудью к груди Годжо, отдалась танцу. Сатору податливо прижался к ней в ответ, алчно оплёл руками талию и, энергично кивая головой, стал танцевать вместе с Кендис. Он резко дёрнулся, чтобы его очки с чёрными линзами и золотой оправой приспустились и не мешали любоваться конфеткиным телом: рельефом сильных шейных мышц, рассеянной тенью в ярёмной впадинке и брызгами света на мягких округлостях. Древнее египетское божество. Воплощение красоты и внутренней силы. В груди Сатору схлестнулись благоговение и жгучее желание обладать. Ноги пружинило, сердце стучало вместе с драм-машиной, низ живота наполнился истомой, переходящей в возбуждение. Его ладони переместились вверх, к лопаткам, от лопаток к затылку и замерли на румяных щеках Кендис. Её глаза — чёрные, как бездна, — пьяно блестели, укрытые тенью от длинных угольных ресниц. — Надо ещё выпить, — привстав на носочки, сказала она на ухо Сатору, — пошли к бару. Она заказала восемь стопок текилы с лаймом и солью, разделила порции пополам и придвинула четыре стопки Сатору. Руки у Кендис подрагивали, глаза избегали прямого контакта. «Неужели нервничает?» — подумал Годжо и ухмыльнулся. Кендис чокнулась с его стопкой и резво опустошила свою. — Не отставай, — протараторила она и придвинула выпивку поближе к руке Сатору. — Можно бокал? — обратился он к бармену. — Спасибо! Взял свои стопки, перелил текилу в бокал и выпил всё залпом под ошарашенный взгляд Кендис. — Пф! Ни хрена себе ты даёшь! — воскликнула она, когда он поставил пустой бокал на стойку и утёр рот тыльной стороной ладони. — Ну и дикарь… — Теперь я достаточно пьян, м, сеньора Годжо? — промямлил Сатору, резко поплыв. — Хочу тебя… — пробурчал чуть слышно. — А?! — Кендис вытянула шею и повернула к нему ухо. — Говори громче, музыка орёт! — Хочу ещё, говорю! — со смешком крикнул он. — Не, пока хватит! — ответила Кендис и, прикрыв ладонью рот, расхохоталась. — Пошли танцевать! На миг музыка стихла, и запыхавшийся ди-джей нараспев произнёс: — А теперь самое время заставить «кровоточить ваши сердца»! По залу пронеслись гулкие хлопки, словно вырвавшиеся из горного ущелья, и воспарили над толпой. Хлопки, перемешанные с энергичным битом, робко подхватила синтезаторная мелодия, которая, наслаиваясь, становилась всё ярче и пронзительнее, а затем взорвалась дрожащим плачем. Неоновые лучи подсветки сделались гранатово-красными, утопив пространство танцпола в крови израненных любовью сердец. Сатору и Кендис, стоя в гуще ослеплённой распутством ночи толпы, бесстыдно тёрлись друг о друга, изнывая от желания стать ещё ближе. Нахальные годжовы ладони легли на конфеткины ягодицы, смяли подол платья и плотоядно впились в мякоть крепкого зада. Кендис поверженно уткнулась лбом в плечо Сатору, ощутив, как вязкая вспененная влага просочилась сквозь намокшее бельё. «Вот бы ты имел меня… — пронеслось в её хмельном сознании. — Такой несносный, такой небрежный и порочный! Хочу тебя каждой клеточкой. Хочу забыть обо всём. Не хочу ничего, кроме твоих ненавистных объятий, кроме твоего долбаного члена, который я даже рассмотреть толком не успела. Какой же ты гадкий! — Она бессознательно стукнула кулаком по его груди. — Нет, хочу не только, чтобы ты имел меня: хочу сама тебя иметь!» Кендис повернулась к Сатору спиной, прижалась задом к его разбухшему члену и стала зазывающе двигать бёдрами. Щека Сатору припала к её виску, горячий выдох оцарапал лоб, а наглая пятерня стиснула её грудь — без кокетства и бессмысленного притворства. Его влажные губы отрывисто поцеловали изгиб её шеи, острый нос пощекотал ключицу. Затем Сатору развернул Кендис к себе лицом, обхватил за плечо и, закрыв глаза, нетерпеливо склонился к приоткрытым губам. Ощутив толчок в спину, Сатору сбился с курса, взятого на поцелуй, и угодил ртом в ушную раковину Кендис. — Текила была лишней… — неловко усмехнувшись, произнесла пришедшая в себя Кендис. — Похоже, на сегодня хватит. «Да чтоб тебя тысяча проклятых духов оттрахали!» — мысленно проорал Сатору незадачливому танцору, который так вовремя решил врезаться в его спину своим бухим туловищем. Хуже неудавшегося поцелуя может быть только два неудавшихся поцелуя. Если момент упущен, то новый представится ещё очень нескоро, и Сатору хорошо это знал. Ловить за хвост прохлопанную возможность тоже бесполезно, можно навредить лишь сильнее. «Волшебству конец. Сейчас мы вернёмся в отель, и всё произошедшее покажется ей в лучшем случае пьяным наваждением, сном. А в худшем… Нет уж, на хрен панику! Утром мы летим в Нью-Йорк — знакомиться с её друзьями. Шанс ещё есть. Хочется верить, что есть». Последний шанс Сатору сгорел в утренних лучах рассветного солнца, когда на пороге их с Кендис номера появилась сама Метасебия в сопровождении директора Масамичи Яги и двух старейшин. Сонные и разбитые из-за похмелья Сатору и Кендис, завернувшись в простыни, молча сидели на кровати и слушали обвинения рассерженной Провидицы, заподозрившей их в намерении сбежать в Штаты. — Думаете, мы не в курсе, что вы разгуливали по фавелам в поисках этого пройдохи Гуилиельмуса? — произнесла Метасебия вдруг. Кендис и Сатору испуганно переглянулись, но отвечать не стали. — Искали на меня компромат? — Метасебия насмешливо фыркнула. — Гуилиельмус — выживший из ума пропойца, который гадит под дверью всего магического сообщества уже пару сотен лет. То есть, последние лет пятьдесят он исключительно заливает за воротник — вот и все его таланты. — Надо взять их соития под особый контроль, — вмешался один из старейшин, — вплоть до нашего личного присутствия. — Справедливо, — поддержал его второй старейшина. Метасебия и директор Яга в недоумении уставились на начальство. — Господа, это лишнее, — поморщившись, возразила Провидица. — Где ваша тактичность? — Я согласен с госпожой Метасебией, — поддержал директор Яга и перевёл взгляд на Сатору и Кендис. — Думаю, они и так убедились, что спорить с пророчеством бессмысленно. Верно? — обратился он к ним. — Пойду хоть трусы надену, — протяжно выдохнув, изрёк Сатору. Кендис с трудом сдержала смешок.

***

После возвращения в Токио проведённая в солнечном райском Рио-де-Жанейро неделя и впрямь начала казаться сном. Чудесным тропическим сном о прекрасном и далёком прошлом, в которое больше никогда не вернуться. Сатору позвал Кендис жить вместе с ним в новоприобретённой квартире в элитном районе Токио. Разумеется, он аргументировал своё предложение намерением успокоить рассвирепевших старейшин и отвести пристальный взор Провидицы. Годжо надеялся, что общая квартира сделает их с Конфеткой как никогда ближе друг к другу, однако Кендис напротив — отдалилась. Терзаемая чувством вины, она всё свободное время проводила с Марко. В надежде на искупление годжо-греха Кендис чересчур старалась быть услужливой и страстной: приносила для Марко еду, когда он дотемна задерживался в гараже, перебирая подержанные байки, старалась целоваться непременно с языком и непременно долго. Лишь бы навсегда забыть. Забыть и никогда не вспоминать, каким мучительно пленительным бывает Сатору Годжо.