Глава 15. Одна декабрьская ночь

В декабре первые заморозки пришли с полной луной, и в них была некая красота, холодная и ясная, которая захватывала сердце. Полумна замерла над изящным полотном, вглядываясь в запечатленное на холсте тело. Трудно было представить более совершенные линии. Словно выточенная из мрамора, девушка оживала под мягкой кистью художницы. Лунный свет, заливающий комнату, проникал в каждую точку картины, морозные узоры плели хороводы на широком окне, за которым медленно падал снег. Полумна бросила кисти на пол, позволяя им оставить следы на полу. — Почему ты злишься? — раздался голос Пэнси. Она вернулась слишком рано и думала, что Лавгуд уже спит, но, увидев горящий свет, решила к ней зайти. Даже не успела снять шубу. — Когда ты вошла? — Полумна и не заметила этого, так как была погружена в тяжелые мысли. Пэнси не ответила. Лишь улыбнулась, подойдя к окну, где уже бушевала метель. Ветер бился в каменные стены дома, а деревья покорно склонились под его властью. Полумна была похожа на ледяную принцессу: светлое кружево, волосы, спускающиеся до бедер, скрывая хрупкие очертания, и голубые глаза, как две яркие звезды на зимнем небосводе. Она подняла кисть и нанесла несколько штрихов. — Кто это? — Не знаю, — Лавгуд была как во сне. — Я видела ее, но в то же время и нет. Наверное, она мне приснилась, и я решила оставить ее у себя на холсте. Девушки молчали. Пэнси ухмыльнулась, отчего и Полумна нахмурила брови. Ее горделивое лицо совсем не подходило кроткому созданию с холста, но Пэнси уже и так поняла, что та рисует вовсе не ее. — Эти плавные линии… Как тебе удается? Полумна задумалась, едва не выронив кисть. Она заметила темные глаза волшебницы и их блеск, как заметила и уверенность в ее словах. Белоснежные пряди то спадали с плеч, то колыхались от невидимого ветра. — Ей чего-то не хватает, — прошептала Лавгуд. — Может, страдания или покорности? Она слишком бесчувственна. — Так подари ей чувства, — Пэнси добавила на холст немного желтого. — Не дай ей утонуть в этой тьме… Среди всей монохромности особняка комната Полумны была единственным ярким пятном, разбавлявшим эту серость. Лавгуд всегда любила все яркое и необычное, но зачастую ее картины отражали обратное. Смятения, грусть и одиночество. Все, что девушка не могла показать сама, она помещала на холст. Об этом знала только Пэнси. Полумна не хотела, чтобы Кастиэль знала об этой ее стороне, но, почему-то, Паркинсон она доверяла, и в этом они были похожи. Кому как не Пэнси знать, что это такое — годами скрывать истинные чувства, чтобы затем они медленно пожирали изнутри, пока не придет сладость от утихшей боли. Они вместе дорисовали картину. Девушка больше не была одинока. Она сидела в беседке, обвитой цветами, на ее голове был венок из примул и крокусов, а вдалеке розовел рассвет. Поддаваясь безумию этого мира, мы загоняем себя в клетку, из которой нет выхода.

***

— Нет же! Это ми, а тебе нужна ре. Будучи истинной француженкой, Гермиона, как и полагалось, была человеком искусства. Книги, музыка, театры, несколько иностранных языков, походы в клуб литературы по выходным и бесконечные выставки. Когда Грейнджер встретила Кастиэль, то сразу ее невзлюбила и еще долго жаловалась Рону на нее. «Как же так? Она такая же, как и я! Это возмутительно!» Рон часто смеялся над этим, пока и сам не стал замечать очевидное сходство. Ему то было все равно, а вот Гермионе нет. — Это слишком сложно, — вздохнул Рон. — Может, ты просто сама что-нибудь сыграешь? — Ты безнадежен. Für Elise. Пожалуй, самая известная композиция. Гермионе не обязательно смотреть, чтобы играть, достаточно лишь чувствовать. С четырех лет она научилась играть на фортепиано, наблюдая за бабушкой. Ее игра казалась девочке грандиозной и очень сложной, хотя мелодия была одна из простых. Так и началась эта любовь к музыке. Гермиона никогда не рассказывала об этом в школе, она не ездила на конкурсы, потому что ей не нужно было признание других. Разве можно оценивать страсть и упорство? — А все маглы этому учатся? — Нет. В мире есть множество прекрасных инструментов. Да и не обязательно уметь играть, главное, что тебе это просто нравится. Любить музыку можно за разное… — За что? Гермиона рассказала, как однажды в ее глазах появился блеск, а в сердце зажглась искра. Это чувство и до сих пор живет в ней, просто оно обрело спокойствие, перестало так яростно бушевать внутри, лишь медленно расцветает с годами. Сама Гермиона музыку не пишет, в отличии от Кастиэль, все как-то не получалось, ну или она просто не хотела. Ей нравится сидеть над партитурами часами, разбивать ноты на такты, заучивать, повторять до потери сознания, пока руки не начнут судорожно трястись. Родители не понимали такой привязанности к классике, но уважали это в дочери. И вот, спустя пару дней Гермиона играет сложные пьесы и репризы, что повествуют о любви и чем-то вечном. — А это соль? — Рон показал на одну из клавиш. — Да. — Кажется, я начинаю понимать что к чему, — он немного смутился и пробежался по трем клавишам, сыграв то, что прежде показывала Гермиона. — Тебе только кажется… Тайны музыки нельзя постичь за часы, можно лишь научиться играть. Слушать мелодию и слышать ее — разные вещи. Порой и сама Гермиона понимает смысл композиции не сразу, но не в этом ли прелесть музыки — трогать сердца сквозь время…

***

Этой ночью не спят и двое возлюбленных. Она в темном кружевном белье на сапфировых шелковых простынях среди множества подушек, он лежит рядом, нежно целуя ее руки и волосы, догорающие свечи в комнате с легким ароматом лаванды, а на столе — клубника в шоколаде и красное вино. Астория хотела рассказывать о своих секретах и мечтах, но Драко не разделял это желание. Холод стягивает кожу и до дрожи сушит ее. Взяв кусок льда, Драко попросил Асторию закрыть глаза. Она была в предвкушении, и, прикусив губу, сделала это. Легкий стон вырвался из груди, а рука невольно дрогнула. Драко медленно провел льдом по пылающим от поцелуев губам, позволяя им немного охладиться, и опускался ниже. Лед таял, а вместе с ним и Астория. — Я лишь хочу остудить кровь, — прошептал Драко ей на ушко. Талая вода течет по всему телу, а каждое прикосновение уже становится болезненным. Лед холоден, но обжигает. Расслабленная улыбка Драко ушла так же быстро, как и появилась, но его намерение — добраться до бьющегося сердца, чтобы оно, заледенев, треснуло и острыми гранями истерзало всю нежную изнанку — только усилилось. Холодный влажный воздух, в котором их дыхание превращалось в пар, был пропитан легким ароматом лаванды и страсти. Драко убрал ее длинные волосы, что скрывали выступающие ключицы, и, вдохнув легкое послевкусие цветочных духов, поцеловал свою невесту. — Что-то не так? — Обними меня, Драко. Утони в мне. Стань частью меня… чего-то юного и вечного… Как змея вьется кольцами, тускло блестит чешуя в холодных отблесках неестественно белого огня, так и их руки сплетались между собой. Драко снова положил пару кубиков льда на ее обнаженное тело и пару раз провел пальцами по ее шее. Прикосновения, сокращающие дистанцию до минимума, заставляя разгоряченное сознание пульсировать, а каждая капля воды шепчет об оставшихся мгновениях, которые обязательно растянутся в вечность. Каждый раз Драко опускался ниже, пока не дошел до обусловленного предела. Он сжал тонкие запястья любимой и попытался проникнуть до самых вен, до самого конца. — Почему ты плачешь? Тебе больно? — Нет… — прерывисто прозвучал ее ответ. — …продолжай. Плавные движения, пронизывающие все тело и вызывающие дрожь в напряженных конечностях, постепенно набирали темп. Драко было плевать на горячие слезы, стекающие по розовым щекам, он лишь впивался в онемевшую от холода кожу, изредка даря ей поцелуи. Двигаться все сложнее. Тело перестает слушаться, а разум отказывается принимать хоть какое-то решение. Астория хрупкая лишь с виду, но это совсем не так. Она может выдержать любое наказание, попутно наслаждаясь им. Играя жертву, притворяясь мученицей, она заставляет Драко делать ей больно. Астория хочет принадлежать ему всецело и полностью, потому и позволяет себе такое. И он это знает. Еще одно движение, и несмотря на внешнее спокойствие, она закричит от боли, от тех эмоций, переполняющих настолько, что тело, являющееся сосудом, скоро разобьется. И останется лишь горсть рубиновых осколков и ледяные сколы. Шелковые простыни, приятно холодящие тело, пылающие жаром, уже пропитаны потом и слезами, лед почти растаял, а похоть сменилась нежностью в каждом жесте и слове. То была декабрьская ночь, всепоглощающая и властвующая над этим безумным миром.