50:41:23:25:0

Когда от него прежнего остались только воспоминания о Долорес, Пятый почти перестал выходить из комнаты. Братья и сёстры по очереди навещали его, и иногда он их не узнавал. В голове были только их юные лица, только детские, смешные голоса. Он окончательно забыл, кто такая Лайла и каждый раз спрашивал, как Лютер так раскачался. У него не осталось едких комментариев, потому что каждый день он начинал с чистого листа. Его единственным якорем, единственным, что объединяло его с ним прежним была Долорес. И она была с ним рядом постоянно. Она обнимала его во сне, и держала его за руку, когда он часами сидел в кресле в полумраке. Она всегда улыбалась ему, искренне и открыто, а он никогда не спрашивал, кто она такая. Он всё ещё помнил её. Девочку в тележке, его вечную спутницу сквозь пустоту. Он помнил вкус её губ — он был как консервированные персики, и помнил её улыбку. Помнил, что небо казалось ярче, когда отражалось в её глаза, и помнил, как они лежали под звёздами рука в руке. Он не помнил, где, он не помнил когда. Но он помнил с кем. — Долорес, кто-то плачет за дверью. Что-то случилось? — спрашивал он. Не осталось ничего от его гонора и сарказма, которыми можно было убивать. — Всё в порядке, Номер Пять. Твои братья и сёстры скорбят. Ты же помнишь? — А, — Пятый облизывал губы. — Точно. Теперь, когда от его яркого, чистого разума ничего не осталось, он не понимал, что потерял. Но чувство тягучей тоски и постоянная ноющая боль, будто бы в груди у него образовалась чёрная дыра, никуда не уходили. И мигрени, конечно же. Они стали легче, но зато не уходили даже с обезболивающим. И если он покидал свою комнату, становилось больнее. Причин он не знал. — Долорес, — снова и снова спрашивал он. — Почему всё время так больно? — Потому что ты теряешь память, дорогой, — Долорес подавалась вперёд, пересаживалась к нему и крепко его обнимала. — Скоро ты и меня забудешь. — Нет, — отвечал Пятый. — Я тебя никогда не забуду. В этом я точно уверен. Это повторялось снова и снова, каждый день. Он держался за Долорес как за спасительную соломинку, и это было единственным, что не позволяло ему провалиться окончательно. Будь он собой прежним, он обязательно бы её отпустил. Чувство стагнации сводило бы его с ума, и он отпустил бы её, чтобы наконец-то начать всё сначала. Но не сейчас. Он не мог её отпустить, он жил любовью к ней и любовь эта была слишком крепкой. Поэтому вместо того, чтобы начать сначала, он жил в дне сурка. Будто пластинку заело, и никто не мог поправить иголку.