Глава 7. Гориславкин обет

— Эх, зря ты, Драный, ее отпустил! — свесив бедовую голову с носилок, высказал свое мнение Твердята. — Славная девочка! Прямо земляничка в бору. И что она только в тебе, белобрысом, нашла? — Да куда же мне ее было звать-то? — сделав вид, что не расслышал последнего замечания, посетовал Тороп. — У нас на хвосте висит вся армия Цимисхия, в Доростоле ничего, кроме войны, нас не ждет. — Помимо Доростола существует Русь и боярыня Мурава, а под ее кровом пока еще никто обиды не знал. И твоя матушка, покойница, сколько ей Господь судил, в сытости да довольстве прожила, и Тальца нашего супруга, хоть и чернавкой в ее дом попала, а уж явно не как раба горемычная маялась. А уж про нынешнюю светлейшую княгиню земли вятичей я и вовсе не говорю! Вероятно, в этот день, может быть, даже в то же самое время, потерявшие совесть и стыд киевляне, те, которых боярыня Мурава столько лет лечила, словно клибанофоры Цимисхия, кидали зажженные факелы в приветливо распахнутые окна ее дома. А ведь для всех людей, достаточно долго служивших под началом Лютобора, его вещая жена представлялась почти такой же крепостью, как и воевода. Никто из чужих, включая князя, так и не сведал, чего стоило наставнику пережить известие о гибели ее и детей. Он и прежде никогда не показывал на людях своих чувств. А что до левой руки и груди, которые он искромсал клинком Дара Пламени так, точно их долго терзал когтями лютый хищник, так кто из выживших в Преславе не имел на теле ран? Светлейший и его воеводы, конечно, заметили, что смолкли звеневшие прежде на всю Русь знаменитые Лютоборовы гусли. Узнав, что петь более не для кого и незачем, воевода сокрушил их теми же пальцами, которыми прежде с таким искусством играл, как сворачивает ревнивый муж шею любимой, но неверной жены.  — Совсем наш Хельгисон святошей стал! — с мрачной усмешкой заметил по этому поводу Святослав. — Никакой иной музыки помимо унылого блеяния долгополых попов не признает! А ведь он тоже знал горечь потерь. Слезы властителей изливаются на землю кровью сотен и тысяч загубленных по их прихоти и повеленью, ибо те, кто считает себя равным бессмертным, скорее повергнут в хаос весь мир, нежели признают свою неправоту.

* * *

— Принеси жертву Перуну! — потребовал от Лютобора Светлейший, едва не в первый день, когда они пришли в Доростол. — А разве десять тысяч клибанофоров и скутатов Цимисхия, которых мы положили в Преславе — это не жертва? — без страха глянул ему в глаза воевода. — Мы бы и сами там остались вместе с теми, кого не сумели защитить, да вот решили, что клинки наших людей еще тебе понадобятся! О предателях-скамарах и о помощи, которую ждал, да так и не дождался Преслав, воевода, щадя своего князя, даже слова не сказал. Свое требование внук Сокола повторил месяц спустя, когда после трехдневного противостояния шестидесятитысячной армии Цимисхия его войско оказалось запертым в Доростоле. В той битве, стоившей жизни полутора тьмам клибанофоров, руссы, чьи силы сократились с сорока тысяч до тридцати двух, потеряли Сфенекла. Честный воевода не сумел пережить падения Преслава, в котором винил, прежде всего, себя. Тороп хорошо запомнил его последний бой, стоивший самой лучшей из песен наставника, если бы мед поэзии в устах того не иссяк. После разрыва союза с венграми и печенегами Святослав не располагал конницей достаточной для равного противостояния с клибанофорами, и потому спешил свою дружину, по примеру Хельги Хельгисона усилив лучшими мужами стену Большого полка. В первый день, как подсчитали дотошные ромеи, они выдержали двенадцать атак Цимисхия и столько же во второй. На третий басилевс, так же, как и под Преславом, попытался их окружить и отрезать путь в Доростол. Атака бронированного клинка Сколы, острием и обоюдоострым лезвием которой стали Бессмертные, пришлась на левый фланг, где держал оборону Сфенекл. Возможно, если бы воевода перестроил своих людей или отступил, он бы сумел уцелеть, но это сиюминутное благоразумие на грани трусости грозило бы поражением и гибелью всему войску. Темник предпочел лечь костьми, а его люди честно выполнили приказ. Они почти все погибли, но у многих на устах при этом запечатлелись обращенные в вечность улыбки. Они остались верны долгу до конца, а стало быть, жизнь прожита не зря, и посмертием им станет вечный пир и вечная битва, а о чем еще настоящий воин может мечтать? Сфенеклу, хотя он стоял там, куда пришелся первый и самый сокрушительный удар Бессмертных, где ломали копья и разбивали тяжелые щиты лучшие из лучших бойцы прославленных тагм, довелось прожить дольше других. Многолетний опыт, несравненная телесная мощь и воинская сноровка, качества, которые сделали его не только одним из самых уважаемых и любимых вождей, но и непревзойденным единоборцем, не подпускали к нему смерть, пока на место ромейской атаки прорывались Хельги Хельгисон и Святослав. — Сфенекл, отходи, это мой приказ, — надрывался Святослав, для которого верный друг и мудрый советчик Сфенекл был дорог, как кисть правой руки. — Уводи людей! Атака Цимисхия отражена! Но Сфенекл ничего не слышал. Его взору уже открылись чертоги Преславского Большого дворца, каким его еще до пожара запомнил воевода. В Тронной палате возле уставленного различными яствами, амфорами с вином и бочками сыченого меда стола собрались все кмети и вои, павшие при защите града, и к ним один за другим присоединялись их товарищи, которых смерть застигла уже здесь под Доростолом. Могучие и верные бойцы в посеченных доспехах, вооруженные мечами, свидетелями сотен битв, вели неспешную задушевную беседу. К трапезе никто не приступал, ибо они ждали своего вождя.  — Держись, брат! — срывая до хрипа голос, кричал Лютобор, который шел сквозь ряды ромейских тагм, точно врезающийся в целину плуг. Он тоже искал в эти дни смерти, но только нес ее сам, отнимал чужие жизни, не ощущая ни радости, ни сожаления, точно запойный пьяница, который уже не в силах разобрать вкуса вина.  — Не поминай лихом, Хельги! — подобно своим кметям успел улыбнуться ему Сфенекл. — Коли встречу в ином мире твоих, весточку от тебя передам! Он остался совсем один. Золотобородый богатырь, словно столетний дуб могучими корнями вросший в черную болгарскую землю, красными от крови сапогами попирающий тела десятков врагов. Бессмертные наседали на него, конные на пешего. А он, словно пращник, раскручивающий, отягощенный камнем ремень, все ускорял вращение длинного тяжелого меча, и границу, очерченного им круга обозначали все новые мертвецы. Потом он пошатнулся: какому-то удачливому акриту стрелой с плоским, широким, как тесак, наконечником, пущенной с близкого расстояния из тяжелого лука, удалось отделить от туловища руку, сжимающую меч. Но упавшим на землю никто его так и не увидел. Более двадцати копий, пронзивших прославленного воеводу, подняли его тело ввысь вслед за отлетевшей душой. Хвастать победой никому не пришлось. К месту гибели темника наконец подошли Святослав со своей отборной дружиной, а еще ранее Хельги Хельгисон, и бело-голубые эпилориконы многих Бессмертных сменили цвет на алый и багряный, а обильно политую русской кровью землю, щедро засеяли головы в снабженных трехслойными кольчужными капюшонами ромейских шлемах, руки с кусками железных пластин, скрюченные пальцы, сжимающие обломки контарионов и спат. Хотя руссы, понесшие тяжкие потери, оставили укрепленный лагерь и отступили в Доростол, Цимисхий даже не помыслил о том, чтобы их преследовать или сделать попытку ворваться в град. Тагмы истекали кровью, и раны, нанесенные им когтями Огненного Сокола, пришлось зализывать не один день. Басилевс, впрочем, не торопился. Время играло на него. К стенам Доростола пока стягивались осадные приспособления и свежие полки. Крепости на Дунае будущий Кир Иоанн уготовал участь Преслава. Русские воеводы и князь мрачно смотрели на эти приготовления с городских стен. — Надо уходить, брат! Пока путь по реке еще не полностью закрыт, — с мольбой глянул на Светлейшего младший Игоревич Улеб. — Мы потеряли треть наших воинов, и новых взять неоткуда!  — Вернуться в Киев, поджав хвост, точно побитые псы, на посмешище кособрюхих бояр, у которых мозги настолько заплыли жиром, что они не в состоянии ничего кроме сиюминутной выгоды разглядеть? На черном от усталости и горьких размышлений лице Святослава, белые от ярости глаза выглядели погибельными клокочущими водоворотами, запертыми меж темных скал.  — А может быть, ты тоже с ними заодно? Бояре да малые князья не хотят давать казны и людей! А ты в Киев, брат, отправился на что? Кого припугнуть, кому злата Царьградского посулить, глядишь, одна-другая тьма воев бы и набралась! Али ты Рюрику не внук?  — А на Руси кто останется? — поднял глаза на Светлейшего Улеб. — Или ты, разгромив хазар, хочешь теперь наши грады и веси венграм да печенегам на разорение отдать? Младший и любимый сын Светлейшей Ольги, он от своей мудрой матери перенял понимание блага родной земли. Всегда сопровождавший в походах своего великого брата, Улеб не искал золота и славы, охотно уступая другим воеводам честь блестящих побед. Зато во всех битвах, и в нынешнем противостоянии под Доростолом всегда находился рядом с братом и держал над ним свой щит. Вот только как должное принимавший эту заботу Святослав так и не научился ее ценить. А может быть, он просто перенести не смог, что брат ему правду сказал. Тороп в тот день, как и всегда после битвы, помогал Анастасию лечить раненых, потому о происшедшем далее знал только понаслышке. Свидетели, впрочем, противоречили друг другу, споря до хрипоты. Одни рассказывали, что Светлейший оскорбил брата, едва ли не крапивным семенем назвал, тот полез на него с кулаками и напоролся на чей-то меч. Отроки иной раз слишком рьяно исполняли свою службу. Другие говорили, что Улеб наоборот первый начал дерзить, а Русский Сокол не выдержал и вспылил. Нашлись и такие, которые утверждали, что младший из Игоревичей давно на шапку княжую метил, с ромеями из-за нее стакнулся, а Святослав де, хотя измену давно подозревал, решил самолично крамольника изобличить и наказать.  — Улеб Игоревич не выполнил приказ, и Светлейшему пришлось спросить с него по законам войны! — сухо и сумрачно объяснил поступок Русского Сокола Лютобор, который даже сейчас, храня верность князю, не нашел возможным его упрекнуть. Хотя Гориславка совсем не знала княжича Улеба, ее эта смерть потрясла больше, нежели кого бы то ни было.  — Да как же у Светлейшего рука поднялась? — недоумевала девушка, отирая слезы. — Не пожалеть родной крови! Это почти тоже самое, что на собственную жизнь покуситься! Для нее еще, в отрочестве потерявшей всю семью, родственные узы никогда не являлись пустым звуком. Сколько Тороп ее помнил, она при любой возможности посылала гостинцы жившим в Корьдно тетке и двоюродной сестре. А уж как убивалась о судьбе двухродного же брата Чурилы, ходившего в отроках у сотника Торгейра, а три года назад сгинувшего без вести где-то в Мокшанском краю! Не все так оплакивают родных.  — Выросли мы с ним вместе, Торопушка, вместе и горе хлебали, все, какое на сиротскую долю выпало, и радость делили, коли находилось, что делить. У него даже родинка на щеке была такая же, как и у меня, единственного из всей семьи. Родители говорили, память от нашего деда. Бросила я его одного, не доглядела, на выручку не пришла.  — Да о чем ты говоришь? — пытался обычно ее урезонить и поддержать Тороп. — Твоему Чуриле какой год тогда шел? Семнадцатый? Это ему за сестрами и матерью доглядывать следовало, заботиться о вас, обо всех. Так он, я думаю, и заботился насколько мог. А что до беззаконных мокшанских разбойников, так через их край пройти невредимым, целый подвиг, особенно сейчас, когда пал Итиль, а Русский князь завяз здесь на Дунае. Но Гориславка его не слушала:  — Кабы я рядом осталась, никакая беда к нему и близко не подошла! А Тороп прежде думал, что это извечное бабье заблуждение присуще только матерям, готовым любимых чад до самой старости у подола держать. Вот и нынче, оплакивая вместе с другими христианами великокняжеского брата, девица опять затосковала о брате своем.  — Да кто тебе сказал, что Чурила твой отправился по Велесову пути? — решил привести на этот раз новые доводы Тороп. По дороге в мир иной прежде ушли Гориславкины родители и сестра, но мать сгубила лихоманка, отца забрал лес, а за гибель сестры, прорицательницы и ведуньи, приобщившейся путей иных миров, которую добрые боги забрали едва не на небеса, девица смогла отомстить.  — Я говорю о том, что никто твоего брата не видал среди мертвых, — уточнил мерянин. — Может, и отыщется еще где. Мне вон тоже в свое время довелось хлебнуть и плетей, и рабских пут. Только кабы не они, не видать мне встречи с наставником и воинский пояс не носить.  — Не всем улыбается удача, Торопушка, — отозвалась названная сестра, и в ее голосе прозвучала полынная горечь. — Если по-твоему рассуждать, боярыню Мураву тоже никто среди мертвых не видал, почему же наставник из-за нее едва не на погребальные сани живьем готов лечь! Гориславка поспешила спрятать глаза, но Тороп успел разглядеть полыхнувшие в них боль, гнев и неизбывную обиду на соперницу, которая, покинув этот мир, похоже, еще крепче привязала любимого к себе. Впрочем, в следующий миг море огня сменил поток горьких слез. — Где в этом мире справедливость, Торопушка?! — губы девицы дрожали, каждое слово выговаривалось с усилием, точно являлось костяной иглой, которую загоняют под ноготь. — Меня, никчемную, сгодившуюся пока только на то, чтобы людскую кровь проливать, Господь хранит, а ее, безвинную, да еще с малыми детками на смерть посылает!  — Неисповедимы пути Господни, скрыт от нас промысел Его, — осенил себя и ее крестным знамением Тороп.  — Я, когда на наставника сейчас смотрю, — скорбно и жалобно продолжила Гориславка, — мне хочется грудью на ромейские копья броситься или вернуться в Преславский дворец. Господь свидетель, ради того, чтобы вновь увидеть его счастливым, на край света пойду, изношу три пары железных сапог, изгрызу три каменных каравая! А коли Господь явит милость отыскать боярыню с детьми или моего Чурилу среди живых, не испугаюсь вновь нырнуть в пучину и пройти через огонь и достигнуть глубин самого кромешного ада! Только бы кого-то из них вернуть! Ее красивое измученное лицо горело воодушевлением, пальцы десницы сомкнулись на крестообразной рукояти меча, а шуйца легла на сердце чуть повыше следа от удара копьем. Такая мольба не могла не достигнуть небес. Тороп едва сумел сдержать тяжкий вздох. Похожий обет семь лет назад дал наставник, испрашивая у высших сил помощи в борьбе с хазарским каганатом, к которому имел много что предъявить, и соглашаясь за это повторить судьбу своего предка Буса, которого замучил и распял его злейший враг конунг готов Винитар. Когда Лютобор прошел через муки хазарского плена и распятье на деревянном коне, мерянин, единственный свидетель этого обета, решил, что зарок исполнен до конца. Однако, оказалось, что воевода отдал только часть своего долга, и теперь в Доростоле пришло время пройти оставшуюся долю пути, а отступать он не привык. Не освоила это спасительное, но слишком плохо сочетающееся с воинской честью умение и Гориславка, так и застывшая с мечом в руке напротив святых икон, внутренним взором обозревая даль грядущего. В широко распахнутых глазах девушки отражалось безудержное Средиземноморское солнце, а на зубах скрипел песок Африканской и Аравийской пустынь, ее кожу то овевало сбивающим с ног соленым штормовым морским ветром, то обжигало пламя беспощадных кровавых битв у стен далеких неведомых городов. А из туманной дали на нее с надеждой смотрели новгородская боярыня с детьми и братец Чурила. Вот только на каком они стояли из берегов Великой реки мерянин так и не разглядел. — Пойдем, Горишка, — бережно тронул названную сестру за плечи Тороп. — Наставник и Анастасий нас ждут. Не думаю, что отыщется много желающих, которые отважатся прийти попрощаться с княжичем Улебом. Даже из числа христиан. — Спаси их Господи, ибо не ведают, что творят! — отозвалась девушка. — Бедный, князь, несчастная Русь, — добавила она, касаясь губами золоченых риз святых на старой иконе, и Тороп понял, что она еще не совсем вернулась из своих странствий по иным мирам. Гориславка ничего не сказала боле, но мерянин и так разглядел тысячи воинов Русского Сокола, которым не удалось увидеть родного дома, и мертвую голову Светлейшего в руках печенежского хана Кури, и десятилетие тьмы, братоубийством и смутой опустошившее Русь.