Глава 8. Лютобор и Святослав

Улеба Игоревича отпели в церкви и похоронили в безвестной и тихой могиле вровень с землей, которую ковыряли и носили едва ли не голыми руками. Во всем городе свободной лопаты или мотыги не нашлось. По приказу Святослава все жители Доростола от мала до велика вместе с воями и дружиной копали по всей окружности городских стен на расстоянии одного полета стрелы большой глубокий ров — преграду для ромейских машин. Светлейшему следовало отдать должное. Урок из штурма Преслава он извлек. Похороны Сфенекла и его товарищей состоялись на следующий день, и тризна получилась нарочито пышной, словно специально, ромеям напоказ. Прославленный воевода отправлялся в Вальхаллу на своей ладье, и кмети его дружины, павшие вместе с вождем, сидели у весел на своих местах в полном боевом вооружении. Каждого из них сопровождал отрок из числа пленных и жена, выбранная из рабынь. К ногам Сфенекла, помимо трех разряженных красавиц, которые прежде делили с ним ложе и сами просились к нему на ладью, бросили бездыханные тела десяти Бессмертных, захваченных в последнем бою живыми, и их смерть от удара копьем кому-то показалась чересчур почетной и легкой. Ладью, чей трюм переполняли переложенные хворостом и хорошенько политые маслом разнообразные дары, среди которых преобладали драгоценные доспехи и броня, спустили на воду и вывели на стрежень, и Святослав первым бросил пылающую стрелу. Обычно в тот миг, когда над палубой погребального корабля героев поднималось высокое пламя, звучала песня, которую всегда начинал Лютобор. Сфенекла провожало молчание. Наставник, возможно, и хотел бы почтить старого друга, только все вдохновенные и прекрасные строки, хранившиеся в его душе, выжгло пламя, поглотившее его семью. А ведь он не мог не заметить, каким зверем смотрел на него князь.

***

 — Принеси жертву Перуну! — вновь потребовал от воеводы Святослав через две недели после похорон. Хельгисон на этот раз промолчал, а вернувшись к своей дружине, велел готовить к спуску на воду ладьи.  — Что случилось? — всполошился Радонег. — Мы разве уходим? — удивленно приподнял изысканно очерченную бровь на осунувшемся лице Анастасий. — Светлейший же, вроде бы, собирался, сколько возможно держать град!  — Дело есть, — загадочно улыбнулся Лютобор, поднимаясь на корму и проверяя, как действует правило. Этот ответ еще больше поверг товарищей в изумление. Какое у них теперь могло быть дело за пределами городских стен? Хотя ров, который выкопали едва ли не за одну ночь, не позволял Цимисхию подвести к укреплениям Доростола гелеполы, петрарии и прочие стенобитные орудия, а лучники, несшие круглосуточную стражу, пресекали любую попытку его засыпать, город с запертой в нем ратью Святослава находился в плотном многослойном кольце осады.  — Не понимаю, на что рассчитывает Светлейший, — недоумевал Твердята, с явным неодобрением хлебая заправленную жесткой кониной пшенную кашу, становившуюся с каждым днем все жиже и постнее. — Неужто он надеется, что Цимисхий так просто бросит все и уйдет?  — Это вполне возможно, — заметил Анастасий, озабоченно разглядывая, полученную новгородцем еще в Преславе рану, которая и по прошествии месяца лечения и заботы упорно не желала заживать. — Басилевсы не любят надолго покидать Константинов град. Цимисхий в походе всего второй месяц, а во дворце Вуколеон уже едва вновь не случился переворот. Не просто же так он прислал Святославу предложение о поединке, который решил бы исход войны. «Если басилевсу надоела жизнь, — как от назойливой мухи отмахнулся от вызова венценосного соперника Русский Сокол. — То существует множество иных способов свести с ней счеты! А я пока еще в состоянии понять свою пользу». А ведь ни в одной из битв он не оставался в своем шатре и не прятался за чужими спинами. — Да по мне хоть Цимисхий, хоть Фока, хоть неверный Багдадский халиф, — с горя зачерпнул варево Твердята, которого отсутствие возможности объедаться от пуза печалило куда больше всех ран. — Коли мы здесь все подохнем от голода, как крысы, мне лично будет уже все равно, снимет басилевс осаду или нет! Мнение новгородца разделяли многие из горожан. Дабы поддерживать боеспособность армии Святослав не только велел резать на солонину большинство лошадей и почти весь домашний скот доростольцев, но и полностью опустошил их закрома, обрекая жителей града на голод и нужду. Оказывавших сопротивление особо рьяным исполнителям княжеской воли, а также тех, кто свои запасы таил, включая торговцев, даже сейчас пытавшихся нажиться на чужой беде, ждала суровая кара. Не менее строго Русский Сокол наказывал за воровство и мародерство, не делая исключения даже для своих любимых скамаров. По ту сторону стен у ромеев дела, впрочем, обстояли лишь немногим лучше. Заканчивалась весна, время солнечное и теплое, но почти всегда голодное. Тороп еще не забыл, как в родном селище в иные неурожайные годы, сберегая зерно для посева, добавляли в муку сосновые иголки и желуди, а коров кормили рыбьими головами и чешуей. После падения Преслава жители ближайших к Доростолу селений укрылись в крепости на Дунае, прихватив с собой скот и запасы зерна, на которых сейчас и держался град. Продовольствие, фураж и вино для особо отличившихся в бою приходилось едва не из-за Родопов возить. Очередной обоз, как удалось выяснить Лютобору, не оставлявшему ромейский лагерь без присмотра, ждали со дня на день.  — Мы лишь немного изменим направление и цель его пути, — кратко пояснил товарищам их задачу воевода.  — Ты думаешь, Хельги, — с сомнением поскреб в рыжей бороде Радонег, — княжий Перун примет в качестве приношения хлеб и мясо?  — Причем тут Перун, — с искренним удивлением глянул на него воевода. — У меня люди голодные ходят! А о Перуновой ненасытной утробе пусть Светлейший сам думает! Бедный Твердята от досады просто рыдал:  — На такое дело отправляются, а мне горемычному тут валяться!  — Мы тебе гостинцев привезем! — успокаивал его Тороп.  — Знаю я вас! — недоверчиво хмыкнул новгородец. — Все лакомые куски сами сожрете, а мне, как собаке, в лучшем случае оставите кости и кожуру.  — Нашел, о чем кручиниться! О свиной рульке! — укоризненно глянул на него из-под полностью скрывающих лицо повязок лежавший рядом с ним один из немногих выживших воинов Сфенекла. — Я вон к своему вождю на ладью героев не попал, и теперь, если здесь помру от ран, вряд ли мне удастся достигнуть Вальхаллы! Тороп знал, что он умолял товарищей положить его на костер Сфенекла живым.  — Может быть, возьмешь с собой больше людей? — глядя на ладьи, к бортам которых крепили пучки свежесрезанного ивняка и сена, беспокоился Икмор, охранявший в ту ночь город со стороны реки. — С четырьмя сотнями справитесь ли?  — Против обозников можно и с четырьмя десятками выходить, — отмахнулся Лютобор, занимая место у правила. — Тем более, что здешние крестьяне подсобить и подкинуть провианта обещали. Другое дело, как незамеченными пройти мимо ромейского флота. Особенно на обратном пути! Топляки и стога сена, которыми мы попытаемся прикинуться, вверх по течению, знаешь ли, не плавают! В самом деле, как и предполагал Лютобор, первая часть его дерзкого плана не встретила особых помех в осуществлении. Десять ладей, притопленных по самые борта, со снятыми мачтами и убранными веслами дремотным наваждением бесшумно миновали ромейский флот, во тьме безлунной ночи неотделимые от тумана и зарослей прибрежного камыша.  — Понаставили тут своих корыт! — негромко ворчал, лежа рядом с товарищами в полной боевой готовности на дне ладьи, Радонег, неодобрительно оглядывая, причаленные к обоим берегам, дромоны и хеландии, похожие на неведомо зачем забравшихся на мелководье морских чудищ. — Не пройти- не проехать!  — Скажи спасибо, что цепями реку не перегородили, — чуть приподнимая голову над бортом, чтобы глянуть, куда править, отозвался Лютобор. Миновав неприятеля, он мощным гребком выровнял ладью, даже в полной темноте уверенно находя стрежень, и кормщики других ладей повторили этот маневр. С обозниками также все прошло более, чем гладко. Легковооруженные акриты и три сотни ветеранов, охранявшие повозки, ожидали самое большее скамарского набега, но никак не нападения отборных бойцов русской дружины. Стычка вышла короткой и прошла для кметей наставника почти без потерь, не считая нескольких легко раненных и оглушенных. Гораздо дольше пришлось повозиться с мешками зерна, связками ароматного вяленого мяса, амфорами масла и вина, которыми, сбросив балласт, до отказа наполнили ладьи. Грузом одной из повозок, вероятно, предназначавшимся для самого басилевса и его ближайшего окружения, оказались различные заморские плоды, типа фиников и инжира, и такие изысканные яства, которых большинство простых воинов не то, что не пробовали, а не видали в глаза. — Этот сластолюбец Цимисхий еще бы приказал доставить к себе в шатер Царьградских гетер и флейтисток! — возмутился Радонег, не забыв, впрочем, запихнуть за щеку изрядный кусок окорока в компании пригоршни фиников. Тороп тоже так попробовал, и ему понравилось. — Зачем ему флейтистки, — пожал плечами Анастасий, пробуя на вкус сочную смокву. — Болгарские полонянки тоже достаточно красивы. И их ласки можно получить совершенно бесплатно. — Вне зависимости, желают они того, или нет! — добавила Гориславка, едва ли не с ненавистью глядя на изысканную снедь. Это исполненное горечи замечание названной сестры вкупе с не оставлявшими Торопа тревожными мыслями о судьбе Каломелы по пути назад подвигли мерянина на совершение одного весьма необдуманного поступка, едва не стоившего провала всего предприятия. Впрочем, решение наставника вывести из горящего дворца Преслава раненых и женщин с детьми многие тоже сочли безумным. — Пожалуйста, не надо! Отпустите! Христом Богом прошу! Больно! Отпустите! Этот наполовину заглушенный похабными шутками и хохотом отчаянный, надрывный призыв они с Гориславкой услышали, когда крались вдоль борта одного из дромонов, причаленных на глубине и повернутых носами навстречу течению реки. Передвигаться на небольшие расстояния вплавь при полном боевом вооружении Тороп научился еще в первый год своего отрочества, а его названная сестра после того давнего омута и вовсе ныряла в любую волну, точно жабры имела. Наставник велел, если ромейские дозорные что-то услышат или заподозрят воспрепятствовать им подать сигнал. Хотя Господь, благоволя дружине Лютобора, сопроводил их обратную дорогу добрым ливнем, в шуме которого плеск работающих теперь в полную силу весел сделался совершенно неразличим, край неба на востоке начал светлеть, делая ладьи уязвимыми для глаз внимательного стража. Однако, то ли потому, что подчиненные друнгария Льва не видели с начала своего похода на реке никаких судов, кроме рыбачьих челнов, то ли по какой еще причине, их внимание оставляло желать лучшего. Восемь из десяти русских ладей благополучно миновали все посты, а ромейские корабельщики занимались чем угодно, кроме несения службы. На одном из дромонов вахтенные мирно дремали, обняв оплетенный ивняком опустевший кувшин местного вина. На другом ожесточенно резались в тавлеи, проигрывая жалование на несколько месяцев вперед. На третьем нашли занятие более интересное, явно не желая замечать, что пойманная ими девчонка не вошла еще в возраст, когда у славян принято поневу надевать.  — Торопушка, стой, что ты делаешь?! Ты же всех нас погубишь! — попыталась удержать названного брата Гориславка, которая обычно чинила над насильниками расправу с беспощадностью древней амазонки. — Да он просто берсерк безумный! — воинственно потрясая секирой, на чем свет стоит, ругался, подоспевший к ним на выручку с другого дромона Радонег. — Из-за такой безделицы как девчоночьи слезы осиное гнездо разворошил. Тороп девчоночьи слезы безделицей не считал, ибо на месте юной болгаринки, лица которой даже не разглядел, он видел Каломелу и Гориславку. Его возлюбленная стояла в жалком рубище на невольничьем торгу в каком-то чужом и явно приморском городе, прижимая к себе новорожденного ребенка, которого пытался у нее отнять безжалостный торговец. А какой-то тучный, одутловатый, похожий на жирного слизня человек, в обрамленной драгоценным малиновым шелком сутане священнослужителя из земли франков, стоял неподалеку скривив брезгливо рот.  — Торопушка, родимый! — из последних сил прижимая к себе ребенка, исходила рыданиями Каломела, не слыша грязной брани торговца и его угроз.  — Заткни эту дуру! — раздраженно шипел священнослужитель. — Я же сказал, беру девчонку и точка. А некрещеного ублюдка уберите с глаз моих долой! Видение меркло, и в плеске морских волн Тороп видел иную картину. Ярое солнце, выйдя из-за грозовых туч, согревало палубу истрепанного жестокой бурей незнакомого корабля. Названная сестра с заломленными за спину руками, выворачивая суставы и растягивая сухожилия, отчаянно билась в плотном кольце беспощадных, бесчестных врагов. Какой-то рыжебородый толстяк держал ее за волосы, другой, молодой верзила с медными пустыми глазами, похотливыми пальцами рвал на ней рубашку, елозил слюнявым ртом по лицу, жадно ощупывал перетянутую полотном упругую грудь.  — Чурила, братец! — глотая слезы и кровь из разбитых губ, звала Гориславка, а тот стоял в стороне, не в силах пошевельнуться, только непроизвольно теребил семейную родинку на правой щеке. Ибо сделать выбор бывает порой не легче, нежели вернуться из иного мира. Тороп почему-то знал, что только здесь и сейчас может и должен названной сестре и любимой помочь. Потому рубил и колол, ощущая себя дровосеком, корчующим столетние дубы, ну, в крайнем случае, охотником, отбивающимся от стаи бешеных волков, и даже случайно увиденный им из-под пелены морока меч, глубоко увязший в явно человеческой утробе, это убеждение не сумел разрушить. Да и стоило ли разрушать: и здесь и там он имел дело с нелюдями, порождениями исподнего мира, которых следовало загнать обратно. Вероятно, со стороны он и в самом деле выглядел кровожадным берсерком, воплощением неназываемого ночного ужаса. Не случайно спасенная его стараниями девочка испугалась его едва ли не больше своих мучителей, а ромеи так и вовсе решили, что в гости к ним пожаловал сам Святослав. С другой стороны, следовало же друнгарию Льву как-то оправдать свое ротозейство. Один из его кораблей, пустившийся было в погоню, не без участия Лютобора благополучно сел в полутьме на мель. Имевшая гораздо меньшую осадку снекка отчаянного воеводы и искусного кормчего проскочила опасный участок, едва не скребя брюхом по дну. Злополучный дромон, на котором похозяйничал Тороп и его товарищи, догорал в тростниках. Пожарные следили уже только за тем, чтобы пламя не перекинулось на другие корабли.  — Эх, мало я тебе в годы ученичества, верно, уши драл! — с укоризной глядя на мерянина, покачал головой наставник, когда его ладья, подобрав бедовых дозорных и натянув нос ромеям, нагнала караван.  — Можно подумать, ты сам на его месте как-нибудь иначе поступил бы! — насмешливо фыркнул Анастасий, осматривая раны спасенной. – Не ты ли, поучая отроков, всегда повторял: увидевший зло и не попытавшийся его искоренить, сам становится соучастником!  — Зато и для идолов нашего Светлейшего приношение добыли, — добавил и Радонег, которому в свалке на дромоне удалось захватить двоих насильников живьем. — Не знаю, как вы, а я лично с удовольствием отправлю этих подонков прямиком в преисподнюю!  — И они тебя за это еще поблагодарят, — пообещала Гориславка, кутая девочку в сухой плащ и устраивая ее голову у себя на коленях. В видении Торопа обнаженная по пояс, словно древняя амазонка, перепачканная во вражьей крови, Гориславка, держала на коленях поникшую голову брата Чурилы, получившего тяжкие раны в борьбе за ее свободу и честь, а какой-то высокий красивый воин, похожий на наставника, только моложе, кутал плечи девушки в бесценный ромейский шелк. Озябшие от долгого стояния на ветру плечи Каломелы укрывал добротный суконный мятль, которого хватало и на нее, и на малыша. И мерянин готов был поклясться, что не пожалевшая для безвестной полонянки своей одежи, облаченная в траур молодая женщина, протянувшая увесистый кошель торговцу, выглядела точь-в-точь, как боярыня Мурава.

***

Светлейший приношение для Перуна вместе с продовольствием принял. На то, что у пленных отсутствовали некоторые части тела, даже внимания не обратил. Однако и от требования насчет жертвоприношения отступать не стал, полагая, что, только приведя всю свою рать к Перуну, он сумеет его расположение вернуть. Некоторые воеводы, не говоря уже о дружине и простых воях, которые в большинстве своем только здесь в Болгарии впервые и узнали-то про Воплощенное Слово, сдавались и, прилюдно сняв крест, поклонились древним богам. К давно поверженным кумирам, отчаявшись найти заступничество во Христе, перешли даже некоторые из болгар. Из людей Лютобора на этот путь не ступил никто.  — Ну, на что тебе сдался этот распятый мертвец? — святотатствовал Святослав, пытаясь вразумить воеводу. — Ты что, ромейский прихвостень? Уж кого-кого, а тебя, брат, я никогда в предательстве не подозревал! — Коли я от Спасителя и Святой Живоначальной Троицы отрекусь, как встречусь в мире ином с Муравой и сыновьями, — объяснил свое упорство Лютобор. — А своим людям я в этом вопросе не указ. Между тем, дела шли все хуже и хуже. Приближался к концу третий месяц осады. Припасы из ромейского обоза давно исчезли в походных котлах, и об их пополнении не могло идти и речи. Смертельно обиженный на руссов друнгарий Лев перегородил реку, не пропуская даже рыбаков, доместики и комиты басилевса бдительно сторожили все подступы к граду. Руссы по второму разу варили обглоданные кости лошадей, горожане резали и бросали в котлы голенища сапог и пояса. Кроме того, розмыслы Цимисхия, которого бездействие возле Доростольских стен просто бесило, изыскали, наконец, способ, избежав лучников преодолеть ров.  — Ну, теперь, братцы, держитесь, — глядя со стен на ромейские приготовления, заметил немного оправившийся от Преславской раны Талец. — Если эти малютки, — он указал на новые ряды петрарий, онагров и гелепол, — примутся за дело, штурм Преслава нам детской сказкой покажется. Наставник переглянулся с Анастасием и вновь ничего не сказал, зато ночью в лагере басилевса случился жуткий пожар, уничтоживший большинство машин. Ромейские хейросифоны неплохо извергали огонь и в русских руках, а новая смесь критянина в воде даже забористей горела.  — Да ты, брат, похоже, решил в одиночку выиграть эту войну! — едва не с обидой заметил Икмор, оглядывая учиненный кметями Лютобора разгром. Желая закрепить достигнутый товарищами успех, он с дозволения Светлейшего вывел в поле свою дружину и воев. Свенельд и Лютобор присоединились к нему.  — У меня в дружинной избе осталась последняя бочка вина из запасов басилевса, — поделился с воеводами Икмор, покидая град. — Берег, чтобы отпраздновать нашу победу. Надеюсь вечером, мы попробуем, так ли хорош этот напиток на вкус, если не отыщем в ромейском лагере что получше! Ромейского лагеря в тот день они так и не увидали, а вино и в самом деле оказалось отменным, только Икмору его отведать не удалось. Впрочем, мед козы Хейдрун, любимый напиток героев, пирующих в Вальхалле, как утверждают мастера складывать саги, своим вкусом превосходит любой хмельной нектар, доступный виноделам земли. Гибель Икмора, самого могучего изо всех единоборцев и воевод, отчаянного берсерка и славного богатыря потрясла абсолютно всех на поле и в пределах городских стен, внушая ужас едва не больший, нежели надругательство над почитаемой святыней, или потеря знамени вождя. Этот пышущий небывалым здоровьем весельчак, глядевший на мир незамутненным взглядом ребенка, бесстрашный воин, не знавший поражения в поединках, и баловень судьбы, всегда выходивший невредимым из гущи самых кровопролитных битв, воплощал саму жизнь, и явно не мог с ней расстаться из-за такой мелочи как вражеское копье. Даже если за первым наконечником последовал десяток. Телохранитель Цимисхия Анемас, которому довелось нанести удар, в одно мгновение остановивший сердце силача, и сам в свою удачу не поверил, продолжая колоть и язвить равнодушного ко всему мертвеца, пока его людей не смяли перешедшие в наступление руссы. Впрочем, атака продолжалась недолго, и поддержали ее лишь уцелевшие бойцы дружины Икмора и поспешившие им на выручку кмети Хельги Хельгисона. Хотя Дар Пламени и не сумел найти Анемаса, которого прикрывал живой щит нескольких сотен Бессмертных, его хозяину удалось отбить у ромеев тело Икмора и вынести его в Доростол.  — За Русь, за князя!  — Отомстим ромеям за Икмора и наших ребят! — вели в наступление бойцов сотники Лютобора. Как всегда, сражавшийся впереди воевода отчетливо видел страх в глазах клибанофоров Цимисхия. Требовался всего один хоть и отчаянный натиск, чтобы поле осталось за руссами. Однако Свенельд вместо этого приказал отступать. — Ты разве не видел, они почти дрогнули?! Еще одно усилие, и мы бы уже этим вечером отбросили Цимисхия от града! — словно на последнего раба в отчаянии кричал на темника Лютобор, которого за стены едва не силой пришлось уводить.  — Молод ты, мальчишка, меня поучать, — гневно осадил русса Свенельд, ходивший еще в старших товарищах у его покойного отца. — Перун разгневался на нас, позволив ромеям убить Икмора, у наших воев иссякли силы. Ты хотел, чтобы Цимисхий на наших плечах ворвался в град? О гневе Перуна говорили и на княжеском совете, где за речи о том, чтобы тайно оставить град и, укрывшись в лесах выше по течению Дуная, попытаться прорваться на Русь, уже никто не казнил. Другое дело, что Светлейший к этому мнению, как и прежде, прислушиваться не торопился.  — А что вы, я хотел бы знать, собираетесь делать на Руси? — с мрачной усмешкой поинтересовался он у тех воевод, которые особенно настаивали на таком плане действие.  — Приведем свежие дружины и вновь пойдем ромеев воевать! — отозвался Свенельд: для него эта война с империей была уже третьей по счету. Так в свое время поступил отец Святослава Игорь, которому удалось не только получить от ромеев дань, но и добиться признания завоеванных еще Олегом торговых привилегий и льгот. Но Игорю во время второго успешного похода удалось заручиться поддержкой печенегов, возможность союза с которыми сегодня оказалась утрачена навсегда. Да и кроме того ромейское серебро и торговые преференции, та малость, которая вполне удовлетворяла киевских бояр, представлялись Внуку Рюрика слишком ничтожной платой за пролитую русскую кровь. — Я лишь мечтал о величии родной земли! — оставшись как-то раз наедине с Лютобором поделился Светлейший. — Думал собрать всех славян, защитив их от иноземного произвола, создать державу, подобную империи ромеев или германцев, с которой бы считались Константинополь, Рим и Багдад. Кабы мать моя была еще жива, — продолжил он, и в его голосе прозвучала усталая горечь, — уж она бы отыскала возможность, и сыну на подмогу свежие дружины вместе с воями прислать, и Русь без защиты не оставить! Но Ольга могла нынче поддержать свое попавшее в нешуточную переделку бедное неразумное чадо лишь молитвой ко Всеблагому Господу, вознесенной из горней дали. А что до рати, тут русскому Соколу приходилось рассчитывать на ту, которую он в Доростоле имел, силы которой таяли с каждым новым днем осады. И все же даже мысль об отступлении Святославу претила:  — Погибнет слава, сопутница российского оружия, без труда побеждавшего соседних народов и без пролития крови, покорявшего целые страны, если мы теперь постыдно уступим! — объяснил он воеводам совета необходимость вновь выйти на брань. — У нас нет обычая бегством спасаться в отечество, но или жить победителями, или, совершивши знаменитые подвиги, умереть со славою!